Введение. Кровь как горизонт
Всякая эпоха познается по тому, что она считает невозможным осквернить.
Для человека Средневековья таким пределом было тело Христа, чья сакральная неприкосновенность пронизывала собой всё здание социального — от присяги до крестьянской клятвы на реликвии.
Для классического либерализма XIX века — достоинство автономного субъекта, чья свобода воли мыслилась естественной и неотчуждаемой.
Для модернистского авангарда — право на разрыв с традицией, на жест, не имеющий прецедента.
Мы же, оглядываясь на первые четверть века нового тысячелетия, вынуждены признать: горизонт сакрального сместился в зону, которую прежде охраняло молчание.
Сегодня оскверняют то, что еще вчера казалось незыблемым основанием самой реальности. Смерть перестала быть табу — она стала контентом. Истина перестала быть корреспонденцией факту — она стала функцией связного текста. Человек перестал быть мерой всех вещей — он стал сырьем, проектом, точкой приложения оптимизирующих сил.
Но всякое осквернение есть одновременно и акт откровения — обнажение того, что прежде скрывалось под покровом почтительной риторики. Когда падает запрет, открывается структура. Данная книга — попытка всмотреться в те разрывы, которые образовались на месте павших запретов. Мы назвали их взломами — не случайно. В этом слове слышится нечто большее, чем просто «событие» или «происшествие». Взлом — это всегда вторжение, нарушение границы, доступ к тому, что хранилось за семью печатями. Взлом реальности обнажает ее пароль — тот скрытый код, по которому она до сих пор работала.
И есть один взлом, который задает тон всем последующим. Один момент, в котором, как в капле крови, отразилась вся тектоника грядущих двух столетий. Это утро 21 января 1793 года на парижской площади Революции.
Историки до сих пор спорят о температуре воздуха в то утро (около трех градусов выше нуля) и о густоте тумана, окутавшего путь от Тампля до эшафота. Но главное — о том, что именно произошло в 10 часов 22 минуты, когда лезвие гильотины отделило голову Людовика Капета от его тела (Die Welt, 2020).
С формально-юридической точки зрения всё было чисто. Национальный конвент после многоступенчатого голосования большинством в один голос приговорил бывшего монарха к смерти за государственную измену. Максимилиан Робеспьер, главный идеолог этого решения, сформулировал афоризм, ставший манифестом новой власти: «Людовик должен умереть, потому что Отечество должно жить» (Новая Юность, 2015). С точки зрения политической прагматики — железная логика: пока жив король, жива и альтернатива республике.
Но дело было не в юридической и не в политической логике. Дело было в том, что произошло после падения лезвия.
Свидетель-немец по фамилии Эльснер, чьи записи цитирует историк Эрнст Шулин (цит. по: Die Welt, 2020), оставил описание, от которого у современного читателя до сих пор леденеет кожа. Толпа не просто ликовала — она устроила «отвратительную оргию». Люди макали пальцы в кровь казненного, рисовали себе усы его кровью, пачкали сабли в королевской крови, наполняли ею ножны. Одежду Людовика разорвали на мелкие клочки — каждый хотел унести домой кусочек ткани, пропитанный кровью помазанника Божьего. Пучки его волос потом продавали за огромные деньги (Die Welt, 2020).
Эльснер, человек Просвещения, теряется в объяснениях: «Не знаю, было ли это связано с чрезвычайностью события, или причина крылась просто в некоем политическом суеверии» (цит. по: Die Welt, 2020).
Он не знал, но мы — знаем. Или, по крайней мере, можем догадываться благодаря тем, кто через полтора столетия после этой казни расшифровал ее подлинный смысл.
В 1924 году французский историк Марк Блок, будущий основатель школы «Анналов» и будущий участник Сопротивления, расстрелянный гестапо в 1944-м, опубликовал книгу, которая поначалу казалась маргинальной экскурсией в область средневековых суеверий. Она называлась «Короли-чудотворцы» (Блок, 1998).
Блок исследовал феномен, существовавший в Англии и Франции на протяжении восьми столетий: веру в то, что король своим прикосновением может исцелять золотушных больных. Тысячи людей стекались к монархам, чтобы те возложили на них руки. Эта вера не была результатом принуждения или обмана — она составляла часть глубинной «коллективной ментальности», как сказали бы потом ученики Блока. Люди действительно верили, что тело короля обладает особой, сакральной силой (Блок, 1998, с. 124–156).
Через тридцать с лишним лет, в 1957 году, немецко-американский историк Эрнст Канторович, бежавший от нацистов в Принстон, дал этой вере теоретическое обоснование. Его книга «Два тела короля» стала одним из главных трудов по политической теологии XX века (Канторович, 2013).
Канторович показал, что средневековая и ренессансная юриспруденция создала удивительную фикцию: у короля есть два тела. Одно — естественное тело, такое же, как у всех людей: подверженное болезням, страстям, старости и смерти. Но есть и другое — политическое тело, которое не умирает никогда. Оно — «корпорация, сосредоточенная в одном человеке», членами которой являются все подданные. Как гласит английская юридическая формула XVI века: «Над этим телом не властны страсть и смерть — что касается этого тела, король не умирает» (Канторович, 2013, с. 23–45).
Именно поэтому при погребении одного монарха тут же провозглашают следующего: «Король умер, да здравствует король!» — умирает естественное тело, но политическое тело бессмертно и мгновенно переходит к наследнику.
Что же произошло 21 января 1793 года?
Палач Шарль Анри Сансон отрубил голову естественному телу Луи Капета, бывшего короля. Но в тот же самый миг произошло нечто неслыханное: политическое тело короля было уничтожено вместе с физическим. Его не передали наследнику — дофину, томившемуся в Тампле. Его не перенесли на новый институт. Его аннигилировали.
Кровь, которой пачкали лица и сабли революционеры, была не просто кровью человека. Это была кровь сакрального существа, в течение тысячи лет скреплявшего собой социальный космос Франции. И когда эта кровь брызнула на деревянные доски эшафота, а потом на лица тех, кто подставлял под нее руки, — вместе с ней из мира ушло нечто большее, чем монархия.
Марк Блок, описывая веру в чудотворную силу королей, назвал ее «коллективной ошибкой» (Блок, 1998, с. 412). Канторович, более осторожный, говорил о «политической теологии» — способе мыслить власть как присутствие вечного во временном (Канторович, 2013, с. 506).
Но для нас, оглядывающихся на эту сцену из XXI века, важнее другое: та кровь на лицах парижан была первой кровью эпохи, в которой мы всё еще живем. Эпохи, где сакральное может быть не просто низложено, но буквально растоптано, растащено на сувениры, превращено в товар и в кровавую краску для усов.
Именно эту операцию — низведение священного до уровня расходного материала, сырья, объекта манипуляции — мы и будем прослеживать на страницах этой книги.
Взлом, произведенный гильотиной 21 января 1793 года, не сводился к смене политического режима. Это был онтологический взлом — прорыв в иное измерение реальности, после которого старые категории перестали работать.
Вот как можно описать произошедший сдвиг.
До казни существовало представление о двух телах — естественном и политическом, смертном и бессмертном. Это представление обеспечивало непрерывность времени и устойчивость социального пространства. Можно было ненавидеть конкретного короля, можно было бунтовать против него, но сама фигура Короля как принципа оставалась неприкосновенной. Сакральное было локализовано, персонифицировано и тем самым — ограничено, но и защищено.
После казни выяснилось, что политическое тело смертно так же, как и естественное. Более того: его можно убить, и убийство — это не просто физический акт, но акт символический, перформативный, учреждающий новую реальность. Робеспьер оказался прав в одном: смерть Людовика была необходима, чтобы родилась нация. Но он не предвидел другого: убив политическое тело короля, революция развязала процесс, который не остановился на монархии.
В следующие два столетия выяснится, что можно убить политическое тело Бога (Ницше объявит об этом философски, а ГУЛАГ и Холокост — практически), политическое тело Человека (либеральный гуманизм рухнет под ударами тоталитарных идеологий), политическое тело Истины (постмодерн деконструирует любые притязания на объективность).
Кровь Людовика XVI стала тем семенем, из которого вырос лес последующих десакрализаций.
Но эта книга не о XVIII веке. Она о том, как те же самые механизмы работают сегодня — в нашей непосредственной, дышащей в затылок современности.
Замысел «Пробуждения» прост и сложен одновременно. Мы берем конкретные события последних лет — те самые «взломы», которые пробивают брешь в ткани привычной реальности, — и рассматриваем их как диагностические инструменты. Каждое такое событие подобно капле реактива на лакмусовой бумаге эпохи: оно проявляет те структуры, которые обычно остаются невидимыми.
Мы не стремимся к исчерпывающему охвату. Наша задача иная: создать атлас разломов. Карту тех точек, где старые философские категории — онтология, эпистемология, этика, антропология, социальная философия — дают сбой, перестают схватывать реальность.
Читатель найдет здесь главы, посвященные самым разным феноменам: от галлюцинаций искусственного интеллекта до эвтаназии коал после австралийских пожаров; от приватизации Венеции миллиардерами до краха криптоимперии FTX; от дела Эпштейна, обнажившего безнаказанность элит, до «Оземпика», превратившего человеческое тело в фармакологический проект. Каждый из этих сюжетов рассматривается не как «новость», а как философский симптом — свидетельство глубинных тектонических сдвигов, меняющих саму структуру нашего присутствия в мире.
Нас не интересует публицистика. Нам не важно, кто прав, кто виноват в конкретном конфликте. Нам важно другое: какую реальность обнажает этот конфликт? Какие допущения, считавшиеся незыблемыми, рушатся в точке взлома? Какие новые вопросы встают перед мыслью, вынужденной работать в условиях, где старые ответы уже не работают?
Здесь необходимо сделать важное предупреждение.
Эта книга — приквел. Она предшествует другому тексту, более систематическому и более сложному. Ее задача — не предложить готовые решения, а обострить восприятие. Привести читателя в состояние, которое можно назвать «продуктивным недоумением»: когда старые объяснительные схемы рухнули, а новые еще не выстроены.
Мы намеренно не вводим здесь — или почти не вводим — понятийного аппарата, который разработан в трактате «Тристазис». Мы не говорим о трех началах бытия, о диаферетике как методе, об онто-инжиниринге как практике. Всё это останется за скобками — до поры, до времени.
Здесь мы только ставим диагноз. Мы показываем, что мир, в котором мы живем, не просто «изменился» или «стал сложнее». Он стал онтологически проблематичным. Категории, доставшиеся нам в наследство от Платона и Аристотеля, от Декарта и Канта, от Гегеля и Хайдеггера, от аналитической философии и постструктурализма, — все они, взятые по отдельности, дают сбой при столкновении с реальностью, где машина галлюцинирует истину, где тело становится функцией биохимии, где прошлое приватизируется, а будущее продается в рассрочку.
Нужен новый язык.
Новая оптика.
Новый способ мыслить сложность.
Но, прежде чем предлагать ответы, необходимо довести вопросы до предела остроты. Этому и служит «Пробуждение».
Структура книги подчинена логике философского расследования.
В первой части мы обращаемся к тому, что всегда составляло ядро философии — к вопросам о реальности и истине. Взломы, произведенные искусственным интеллектом и квантовой физикой, заставляют нас пересмотреть само понятие «существования».
Вторая часть посвящена антропологии и этике. Кто такой человек, если его желания производятся фармакологически? Что такое свобода, если высшим ее проявлением может стать добровольный отказ от свободы? Как строить этику, если «Я» проницаемо и уязвимо?
Третья часть исследует мутации социального. Власть, Капитал и Культура предстают здесь не как институты, а как архетипические силы, обретшие автономию и подчинившие себе человека. Дело Эпштейна, NFT-бум, приватизация Венеции, цензура рождественской символики — все это симптомы одной и той же болезни: распада общего мира на приватные вселенные элит.
Четвертая часть выводит нас к пределам — экологическим и экзистенциальным. Гибель коал, ставшая эвтаназией целого вида; кризис научной экспертизы, обнаженный бойкотом нобелевского лауреата; невозможность мыслить природу иначе, чем ресурс, — эти сюжеты подводят нас к самому краю, за которым начинается бездна или... иное.
Каждую главу мы начинаем с конкретной сцены. Это принципиально. Мы не строим абстрактных спекуляций — мы всматриваемся в плоть события. Нам важно, чтобы читатель увидел тот самый момент взлома: кадр, запах, жест, обмолвку, цифру. И только потом, отталкиваясь от этой чувственной данности, мы поднимаемся к уровням философской рефлексии.
Мы много цитируем. В тексте читатель найдет отсылки к Марку Блоку и Эрнсту Канторовичу, к Мишелю Фуко и Пьеру Бурдье, к Ханне Арендт и Джорджо Агамбену, к целому ряду современных мыслителей. Полный библиографический аппарат приведен в конце. Но цитаты для нас — не украшение и не способ доказать свою эрудицию. Это инструменты диагноза. Мы привлекаем классиков не потому, что они дали окончательные ответы, а потому, что они научили нас правильно ставить вопросы. И сегодня эти вопросы звучат острее, чем когда-либо.
В книге, посвященной казни Людовика XVI, один из свидетелей оставил запись, которая не дает мне покоя. Он описывает, как люди, набрав в ладони королевской крови, «потом очень дорого продавали» пучки его волос (Die Welt, 2020).
В этом жесте — вся диалектика модерна. Сакральное не просто уничтожается — оно конвертируется. В товар, в сувенир, в объект коллекционирования, в инструмент идентичности. Кровь короля становится ликвидным активом еще до того, как высохнет на досках гильотины.
Мы сегодня живем в мире, где эта конвертация стала тотальной. Всё может быть превращено во всё.
Смерть — в контент.
Любовь — в подписку.
Истина — в алгоритмическую галлюцинацию.
Тело — в проект оптимизации.
Прошлое — в туристическую декорацию.
Будущее — в стартап.
И вопрос, который стоит за каждым разбором в этой книге, звучит так: что остается неконвертируемым?
Что сопротивляется переводу в формат, в цену, в информацию, в симулякр?
Где проходит граница, за которой взлом становится необратимым, а реальность — окончательно утраченной?
Мы не знаем ответа. Точнее: мы знаем, что ответ не может быть дан в готовом виде — он может быть только выстрадан в процессе мышления, только собран из осколков разбитых категорий. Именно этому — сборке новой оптики — посвящен следующий трактат. А пока...
Пока — добро пожаловать в «Пробуждение». В мир, где старые боги мертвы, новые еще не родились, а кровь на лицах давно уже не королевская, а чья-то своя, родная, текущая из бесчисленных ран, которые мы сами себе наносим, пытаясь проснуться.