3.7 Трубы безмолвствуют

Взлом: 27 сентября 2022 года, Балтийское море, исключительная экономическая зона Дании

В ночь с 26 на 27 сентября 2022 года сейсмологические станции в Дании, Швеции и Германии фиксируют подводные толчки необычного характера. В 00:03 по центральноевропейскому времени датский сейсмолог Бьорн Лунд регистрирует первый импульс магнитудой 2,3. Спустя семнадцать часов, когда анализ данных будет завершен, сомнений не останется: это не землетрясение. Это взрывы.
Оператор газопровода Nord Stream AG подтверждает: давление в обеих нитках «Северного потока» и в одной нитке «Северного потока-2» катастрофически падает. На поверхность Балтийского моря выходят огромные пузыри газа. Диаметр одного из них достигает километра. Море буквально кипит, выбрасывая в атмосферу топливо, которое должно было обогревать Европу.
В последующие дни эксперты, журналисты и военные аналитики пытаются понять, что произошло. Четыре из пяти ниток газопровода выведены из строя. Повреждения находятся на глубине 70–80 метров. Характер разрушений указывает на применение мощных взрывных устройств — по предварительным оценкам, от 200 до 500 килограммов тротилового эквивалента на каждый взрыв.
Кто это сделал? Ответ на этот вопрос повисает в воздухе вместе с метаном, поднимающимся из балтийских глубин. Российские официальные лица обвиняют США и Великобританию. Американские и британские политики указывают на Россию. Европейские лидеры говорят о «преднамеренной диверсии», но избегают прямых обвинений. Украина намекает на свою причастность, но не подтверждает и не опровергает.
Расследования ведутся Данией, Швецией и Германией. Швеция и Дания вскоре закрывают свои расследования, не назвав виновных. Германия продолжает работу, но результаты засекречены. Западные журналисты публикуют расследования, указывающие то на украинских активистов, то на российские спецслужбы, то на «проукраинскую группу», действовавшую независимо от официального Киева.
Проходит год. Проходит два. Виновные не названы. Ответственность не установлена. Международные трибуналы не созданы. Компенсации не выплачены. Взрывы на дне Балтики входят в категорию событий, которые произошли, но остались без авторства, без субъекта, без юридической квалификации.
Самый дорогой инфраструктурный проект Европы уничтожен. И никто не отвечает.
«Северный поток» и «Северный поток-2» не были рядовыми коммерческими проектами. Это были трубы, призванные воплотить в стали и бетоне идею, господствовавшую в европейской мысли на протяжении двух столетий: идею прогресса через экономическую взаимозависимость.
Согласно этой идее, восходящей к Канту и Константу, через Смита и Кобдена, народы, связанные торговлей, не будут воевать друг с другом, потому что война разрушит источники их благосостояния. Коммерция, как писал Монтескьё, «лечит от разрушительных предрассудков, и это почти общее правило, что везде, где нравы кротки, там есть и торговля» (Монтескьё, 1999, с. 266).
Эта идея пережила две мировые войны, холодную войну, распад Советского Союза. В 1990-е и 2000-е она обрела второе дыхание в концепции глобализации. Мир становится плоским, границы исчезают, капиталы и товары текут свободно, и эта свобода течений делает войну невозможной, архаичной, немыслимой. Европейский союз, возникший из объединения угля и стали — тех самых ресурсов, которые веками были причиной войн, — казался живым доказательством этой истины.
«Северный поток» был материализацией этой логики в самом буквальном смысле. Трубы, проложенные по дну Балтийского моря, соединили Россию и Германию напрямую, минуя транзитные страны. Газ, текущий по этим трубам, должен был создать такую степень взаимозависимости, при которой конфликт стал бы экономическим самоубийством для обеих сторон. Европа получала дешевые энергоносители, Россия — стабильные валютные поступления. Все были заинтересованы в мире.
Взрывы 27 сентября 2022 года разрушили не только трубы. Они разрушили эту концепцию реальности. Война пришла туда, где, по логике прогресса, ее быть не могло. Инфраструктура, построенная для мира, стала объектом военного удара. Экономическая взаимозависимость не предотвратила конфликт — она стала его мишенью.
Александр Дугин, комментируя взрывы, назвал их «смертью глобализма как идеологии». Это, возможно, преувеличение, но в нем схвачена суть: событие обнажило ложность допущения, на котором строилась вся послевоенная архитектура Европы. Воля к власти, воля к доминированию, воля к уничтожению противника оказалась сильнее экономической рациональности.

Крушение телеологии прогресса

Философия истории XIX века, от Конта до Спенсера, от Гегеля до Маркса, была пронизана телеологией прогресса. История понималась как направленное движение от низшего к высшему, от простого к сложному, от варварства к цивилизации, от конфликта к гармонии.
Огюст Конт, основатель позитивизма, видел в истории последовательную смену трех стадий: теологической, метафизической и позитивной. На последней, позитивной стадии, человечество перерастает религиозные и философские иллюзии и вступает в эпоху научного управления обществом. Войны, конфликты, насилие остаются в прошлом как пережитки низших стадий (Конт, 2003).
Герберт Спенсер, перенеся дарвиновскую эволюционную теорию на общество, описывал историю как движение от «военного типа общества» к «промышленному типу». В военном обществе доминирует принуждение, иерархия, насилие. В промышленном обществе — добровольная кооперация, контракт, обмен. История, по Спенсеру, есть необратимый переход от первого ко второму (Спенсер, 1997).
Карл Маркс, при всей его революционности, тоже мыслил в рамках телеологии прогресса. История есть последовательная смена общественно-экономических формаций, ведущая к коммунизму — царству свободы, где исчезают классы, эксплуатация и, в конечном счете, само государство как аппарат насилия. Капитализм, при всех его противоречиях, создает материальные предпосылки для этого будущего, развивая производительные силы и объединяя мир в единое экономическое пространство (Маркс, 1955).
Взрывы на «Северном потоке» наносят удар по самой сердцевине этой телеологии. Оказывается, экономическая взаимозависимость не отменяет конфликт, а лишь меняет его формы. Более того, она создает новые объекты для конфликта, новые уязвимости, новые мишени. Трубы соединяют — и трубы можно взорвать. Рынки объединяют — и рынки можно дестабилизировать. Энергия течет — и поток можно перекрыть.
Фрэнсис Фукуяма в знаменитой статье «Конец истории?» (1989) и последовавшей за ней книге провозгласил, что с падением коммунизма либеральная демократия достигла окончательной формы человеческого правления. История как борьба идеологий закончена; впереди лишь постепенное распространение либеральных институтов и рыночной экономики по всему миру (Фукуяма, 2004).
Взрывы на Балтике показывают, что «конец истории» был иллюзией. История вернулась в самой архаичной своей форме — как борьба за власть, как война на уничтожение инфраструктуры, как насилие без правил и без границ. И вернулась она не на периферии, а в самом центре Европы, в водах Балтийского моря, которое в XX веке уже было ареной двух мировых войн и холодной войны.
Раймон Арон, критикуя теории индустриального общества, еще в 1960-х годах предупреждал: «Индустриальная цивилизация не отменяет политику, она лишь придает ей новые формы». Конфликт неустраним; он лишь смещается из одних сфер в другие (Арон, 2000). Взрывы на «Северном потоке» подтверждают этот диагноз с пугающей наглядностью.

Война без автора: кризис юридической субъектности

Однако самый глубокий философский сдвиг, обнаженный балтийскими взрывами, лежит не в области историософии, а в области онтологии субъекта.
Карл Шмитт в «Понятии политического» определял суверенитет через способность принимать решение о войне и мире. Суверен — тот, кто может сказать «друг» и «враг», кто может провести границу, отделяющую своих от чужих, и мобилизовать своих на борьбу с чужими. Война, по Шмитту, есть акт, предполагающий субъекта — того, кто ведет войну, кто объявляет войну, кто несет ответственность за войну (Шмитт, 2016).
Классическое международное право, сформировавшееся после Вестфальского мира 1648 года, строилось на принципе государственного суверенитета. Государства — единственные легитимные субъекты международных отношений. Они объявляют войну, заключают мир, несут ответственность за действия своих граждан. Даже в самых жестоких конфликтах XX века этот принцип сохранялся: были стороны, были командующие, были ответственные.
Взрывы на «Северном потоке» ставят этот принцип под вопрос. Кто взорвал трубы? На этот вопрос нет ответа. Возможных ответчиков много — Россия, США, Украина, группы активистов, частные военные компании, спецслужбы неустановленной принадлежности. Но ни один из них не взял на себя ответственность. Ни один не признал своего авторства.
Мы оказываемся в ситуации, которую можно назвать войной без субъекта. Война ведется, объекты уничтожаются, ущерб наносится, но авторство остается неопределенным. Это не просто отсутствие признания (виновный может скрываться), это онтологическая неопределенность: возможно, того единственного автора, которого ищут следователи, вообще не существует.
Ханна Арендт в работе «О насилии» различала власть (power), силу (strength) и насилие (violence). Власть, по Арендт, принадлежит группе и существует только пока группа сохраняет единство. Насилие, напротив, инструментально и может быть осуществлено одним человеком (Арендт, 2014). Взрывы на Балтике демонстрируют новую конфигурацию: насилие осуществляется, но его автор не идентифицируется как субъект. Это насилие без лица, без имени, без ответственности.
Карл Шмитт в «Номосе Земли» писал о том, что война в классическом международном праве предполагала «justus hostis» — справедливого врага, то есть врага, признаваемого в качестве такового, с которым можно вести войну по правилам. Врага уважали именно как врага, как равного по статусу, как субъекта права (Шмитт, 2008). Балтийские взрывы принадлежат иной логике: враг здесь не признается, не называется, не уважается. Он просто уничтожается — но так, что нельзя доказать, кто это сделал.
Морис Бланшо в «Письме к Жаку Деррида» ввел понятие «стирания имени» (effacement du nom). Имя стирается, автор исчезает, текст остается (Бланшо, 1998). Взрывы на Балтике — такой текст без автора. Событие произошло, разрушения зафиксированы, последствия ощутимы. Но имени нет. Подпись отсутствует. Ответственность растворена.

От «глубокой войны» к «гибридному миру»

Феномен, проявившийся в Балтийском море, имеет и другое измерение, которое можно обозначить термином, вошедшим в оборот в 2010-е годы: «гибридная война». Но этот термин требует философского уточнения.
«Гибридная война» обычно понимается как смешение военных и невоенных средств, регулярных и нерегулярных формирований, открытых и тайных операций. Однако более глубокий смысл этого феномена лежит в размывании границы между войной и миром, между фронтом и тылом, между комбатантами и гражданскими лицами.
В классической войне (если брать за образец Вторую мировую) были четкие линии фронта, были территории, занятые противником, были цели, имеющие военное значение, и цели, не имеющие такового. Инфраструктура — мосты, дороги, заводы — была военной целью, но ее разрушение подчинялось определенным правилам и было частью общей стратегии.
Взрывы на «Северном потоке» демонстрируют иную логику. Трубы не были военным объектом в традиционном смысле. Они не принадлежали ни одной из воюющих сторон (война России с Украиной шла на суше, за сотни километров от Балтики). Они находились в исключительных экономических зонах нейтральных стран (Дании и Швеции). Они не могли быть использованы в военных целях. Их разрушение было актом чистой, ничем не оправданной, кроме символического значения, деструкции.
Это можно назвать инфраструктурной войной — войной, где целью становится не армия противника, не его военный потенциал, а сама ткань мирной жизни, сами условия существования гражданского общества. Разрушая трубы, некто (или нечто) посылал сигнал: нет больше безопасных мест. Нет ничего, что нельзя было бы взорвать. Нет границ, которые защитят.
Мишель Фуко в лекциях о биополитике описывал переход от власти суверена (право убивать) к власти над жизнью (управлять, оптимизировать, продлевать). Инфраструктура — это материализация биополитики: сети водо- и газоснабжения, электрические и коммуникационные линии — это то, что делает возможной жизнь в современном городе. Разрушая инфраструктуру, современная война атакует саму возможность жизни (Фуко, 2010).
Питер Слотердайк в «Сферах» ввел понятие «иммунитета» как способности системы защищать себя от вторжений. Иммунитет современного общества во многом обеспечивается его инфраструктурной сложностью: сети дублируются, системы резервируются, уязвимости минимизируются. Но та же сложность создает новые уязвимости: чем сложнее система, тем больше в ней точек, воздействие на которые может вызвать катастрофические последствия (Sloterdijk, 1998).
Взрывы на Балтике — это атака на иммунную систему Европы. Они показывают, что сложность не защищает, а делает уязвимым. Что сети, связывающие нас, могут быть разорваны. Что инфраструктура, обеспечивающая жизнь, может стать объектом смерти.

Деконструкция взаимозависимости: от экономики к архаике

Взрывы на «Северном потоке» ставят под вопрос фундаментальное допущение современной экономической мысли: допущение о том, что экономические интересы являются первичными детерминантами человеческого поведения.
Классическая политическая экономия, от Адама Смита до Давида Рикардо, исходила из того, что человек есть существо, стремящееся к выгоде и избегающее убытков. Экономический интерес понимался как универсальный мотив, объясняющий поведение людей и государств. Если два государства могут извлечь выгоду из торговли, они будут торговать, а не воевать, потому что война разрушает источники выгоды.
Эта модель прекрасно объясняла функционирование рынков, но плохо работала в ситуациях, где сталкивались не экономические, а экзистенциальные интересы. Война во Вьетнаме, война в Ираке, война в Афганистане — все они плохо поддавались экономической рационализации. Но их можно было объяснить стратегическими, идеологическими, геополитическими мотивами.
Взрывы на «Северном потоке» не поддаются никакой рационализации. Они не принесли выгоды ни одной из сторон. Россия потеряла рынок сбыта и важный источник дохода. Европа потеряла источник дешевого газа и понесла колоссальные убытки. США, возможно, получили выгоду от поставок своего СПГ в Европу, но цена этого газа была гораздо выше российского, и это скорее побочный эффект, чем цель.
Экономическая логика здесь бессильна. Объяснение, если оно вообще возможно, лежит в иной плоскости — в плоскости того, что Фридрих Ницше называл «волей к власти». Не выгода, не польза, не рациональный расчет, а чистое стремление к доминированию, к уничтожению противника, к утверждению своего превосходства.
Ницше в «По ту сторону добра и зла» писал: «Жизнь сама по своей сущности есть присвоение, нанесение вреда, подавление чуждого и более слабого, угнетение, насилие, навязывание собственных форм, аннексия и, по меньшей мере, — эксплуатация» (Ницше, 1990, с. 342). Экономический интерес, по Ницше, есть лишь одна из форм этой воли, причем форма поздняя, рационализированная, ослабленная. В кризисных ситуациях воля к власти прорывается сквозь экономические маски и являет себя в чистом виде.
Взрывы на Балтике — такой прорыв. Они показывают, что под тонкой корой экономической рациональности продолжает клокотать архаическая стихия. Что расчеты выгоды бессильны перед лицом ненависти, страха, желания уничтожить. Что «прогресс», понимаемый как вытеснение архаики экономикой, есть иллюзия.
Карл Поланьи в «Великой трансформации» показал, что рыночная экономика не является естественным состоянием человечества, а есть исторический конструкт, возникший в определенных условиях и требующий постоянного поддержания. Когда эти условия разрушаются, общество возвращается к более архаичным формам организации (Поланьи, 2002). Взрывы на «Северном потоке» — симптом такого возвращения. Архаика вернулась в самом центре Европы, в том самом месте, которое считалось оплотом экономической рациональности и постисторического спокойствия.

Молчание и ответственность

Через год после взрывов, через два, через три — правда так и не установлена. Расследования закрыты. Документы засекречены. Виновные не названы.
Это молчание требует отдельного философского осмысления. Ханна Арендт в «Истоках тоталитаризма» писала о том, что ложь и сокрытие правды — не просто нарушение норм, но способ уничтожения самой реальности. Когда факты можно отрицать, когда истина заменяется официальной версией, когда событие исчезает в тумане противоречивых нарративов, люди теряют способность ориентироваться в мире. Реальность становится зыбкой, неуловимой, недостоверной (Арендт, 2016).
Взрывы на «Северном потоке» существуют как событие — их зафиксировали сейсмографы, их видели спутники, их последствия ощутили миллионы людей. Но они не существуют как нарратив. У них нет автора, нет виновного, нет истории, которую можно было бы рассказать. Они есть, но их нет.
Поль Рикёр в работах о памяти и истории различал три уровня: документальный (установление фактов), объяснительный (понимание причин) и нарративный (включение в связный рассказ). Без нарратива, по Рикёру, нет истории в полном смысле слова; есть лишь хаос не связанных между собой фактов (Рикёр, 2004).
Взрывы на Балтике сопротивляются нарративизации. Их нельзя включить в связный рассказ, потому что неизвестно, кто действующие лица. Это событие без субъекта, без интриги, без морали. Оно происходит, но не становится историей.
Жак Деррида в «Призраках Маркса» ввел понятие «гема» — призрака, который присутствует, но не является. Призрак нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, ни изгнать, ни призвать. Он висит между бытием и небытием, между прошлым и будущим, между реальностью и иллюзией (Деррида, 2006). Взрывы на «Северном потоке» — такой призрак. Они есть, но их нет. Они влияют на реальность, но не имеют автора. Они требуют ответа, но ответ невозможен.
Юрген Хабермас в теории коммуникативного действия связывал легитимность социального порядка с возможностью рационального обсуждения. Если событие нельзя обсудить, если факты нельзя установить, если виновных нельзя назвать, то само основание социального договора подрывается (Хабермас, 2022). Взрывы на Балтике подрывают этот договор. Они показывают, что есть зона, где коммуникация бессильна, где рациональность отступает, где остается только сила и молчание.

От мира как договора к миру как ставке

Взрывы на «Северном потоке» подводят черту под целой эпохой европейской истории — эпохой, в которой мир мыслился как результат договора, как продукт переговоров, как следствие баланса интересов.
Тысячи лет философская мысль, от Платона до Канта, от Гроция до Ролза, строила теории справедливого мира. Мир понимался как состояние, которое должно быть достигнуто, как цель, к которой нужно стремиться, как идеал, который нужно реализовать. Война была исключением, отклонением, патологией.
Балтийские взрывы демонстрируют иную картину. Война — не исключение, а фон. Мир — не цель, а ставка. Инфраструктура — не благо, а мишень. Взаимозависимость — не гарантия, а уязвимость.
Карл Шмитт в «Понятии политического» настаивал на том, что различение друга и врага является конститутивным для политического. Политика не сводится к экономике, к морали, к праву. Политика — это сфера, где решается вопрос о жизни и смерти, о своем и чужом, о том, за что стоит умирать и что стоит уничтожать (Шмитт, 2016). Взрывы на «Северном потоке» возвращают нас к этой суровой истине. Под экономическими расчетами, под правовыми нормами, под дипломатическими протоколами продолжает пульсировать архаическая стихия политического.
Лев Гумилев в теории пассионарности описывал этногенез как процесс, движимый избыточной энергией, не находящей рационального объяснения. Пассионарии — люди, движимые не инстинктом самосохранения, не расчетом выгоды, а внутренним импульсом, толкающим их на подвиги и преступления (Гумилев, 1990). Взрывы на Балтике — акт пассионарный в гумилевском смысле. Они иррациональны, они не приносят выгоды, они разрушают то, что создавалось десятилетиями. Но они происходят.
И вопрос, который ставит перед нами эта ситуация, звучит так: как мыслить политику после того, как рухнула иллюзия экономического детерминизма? Как строить мир, зная, что любой договор может быть взорван? Как жить в условиях, где архаика и современность, экономика и война, право и насилие переплетены неразрывно?

Пузыри метана, поднимающиеся из балтийских глубин в ночь на 27 сентября 2022 года, — образ, который останется в истории философии как напоминание о том, что ничто не гарантировано. Ни трубы, ни договоры, ни десятилетия мира. Архаика всегда рядом, всегда готова прорваться сквозь тонкую кору цивилизации. И задача мысли — не в том, чтобы эту архаику окончательно преодолеть (это невозможно), а в том, чтобы удерживать напряжение между ней и порядком, не позволяя ни одному из полюсов взять верх окончательно.
Трубы безмолвствуют на дне Балтики. Но их молчание — не конец истории, а ее продолжение в ином режиме. Режиме, где ставки выше, гарантий меньше, а ответственность за удержание конфликта в продуктивных пределах лежит на всех, кто еще способен мыслить и действовать.