3.6 Прозрачные тела: рождение цифровой биополитики

Взлом: март 2020 года, весь мир

В марте 2020 года мир, который еще в январе казался незыблемым в своей связанности и открытости, остановился. Границы, которые десятилетиями открывались навстречу потокам товаров, капиталов и людей, захлопнулись с такой скоростью, что тысячи путешественников оказались заперты в транзитных зонах аэропортов, в чужих странах без возможности вернуться домой, в юридическом и экзистенциальном вакууме между закрывшимися государствами.
Но подлинным символом новой эпохи стало не закрытие границ, а способ их последующего открытия. В течение 2020-2021 годов была развернута инфраструктура, которая прежде существовала лишь в лабораториях антиутопистов: цифровые пропуска, QR-коды, приложения для отслеживания контактов, системы верификации статуса вакцинации .
Сцена, ставшая обыденной для миллионов: человек подходит ко входу в ресторан, театр, на стадион, к стойке регистрации в аэропорту. Он достает смартфон, открывает приложение, демонстрирует экран. Другой человек или сканер считывает код. Машина принимает решение: зеленый — пропустить, красный — отказать. Тело становится прозрачным, его медицинская история — считанной, его право на перемещение — функцией от алгоритма.
Никакого насилия. Никаких полицейских, выволакивающих несогласных. Только экран, только код, только тихое «извините, но система не пропускает». Согласие было дано заранее — в момент установки приложения, в момент принятия условия, что без кода доступа нет. Биополитика, о которой Мишель Фуко писал как о власти, «берущей жизнь под свою опеку», достигла своей совершенной формы: власть без господина, контроль без насилия, управление через добровольное подчинение.

От чрезвычайного положения к новой нормальности

Для того чтобы адекватно схватить философское значение событий, развернувшихся в 2020-2022 годах, необходимо поместить их в контекст дискуссии о природе чрезвычайного положения и его отношении к нормальному правопорядку.
Чрезвычайное положение, по Шмитту, есть ситуация, в которой право приостанавливается во имя самого права, во имя защиты того порядка, который право призвано охранять. Суверен проявляет себя именно в способности выйти за пределы позитивного закона, чтобы этот закон сохранить.
Джорджо Агамбен, развивая эту интуицию, показал, что в XX веке чрезвычайное положение из временной, исключительной меры превратилось в устойчивую парадигму управления. Состояние исключения (state of exception) становится нормой; лагерь, где право полностью приостановлено, — «номосом» современности. То, что мыслилось как временное отступление от нормы во имя ее спасения, оказывается постоянным модусом существования власти.
Пандемия COVID-19 дала этому тезису эмпирическое подтверждение беспрецедентного масштаба. Правительства по всему миру ввели чрезвычайные меры, ограничивающие фундаментальные права и свободы: свободу передвижения, свободу собраний, свободу предпринимательской деятельности, право на неприкосновенность частной жизни. Эти меры обосновывались временным характером угрозы — как только вирус будет побежден, обещали власти, все вернется к норме .
Однако критический анализ, предпринятый в ряде недавних исследований, показывает иную картину. Как убедительно демонстрирует Якоб Йенсен, пандемия не просто временно приостановила нормальный порядок, но фундаментально сдвинула границы того, что считается приемлемым вмешательством государства в жизнь граждан. Технологии отслеживания, цифровые пропуска, системы верификации статуса вакцинации — все это было внедрено как временная мера, но создало инфраструктуру, которая может быть (и уже начинает быть) использована для иных целей.
Вэйцян Линь и Жан-Батист Фретиньи вводят понятие «QR-границы» — нового типа пограничного контроля, который действует не на территориальных рубежах, а на телах самих индивидов, не через стены и визы, а через цифровые коды и автоматизированные проверки. Эта граница мобильна, гибка, масштабируема — и именно поэтому она может быть перенесена на любые контексты, далеко выходящие за пределы пандемийной чрезвычайщины.
Возникает вопрос, который философская мысль только начинает осваивать: было ли чрезвычайное положение 2020-2022 годов действительно чрезвычайным, или же оно явилось механизмом легитимации перехода к принципиально новому типу социального порядка — порядку, в котором управление через цифровое отслеживание и биометрическую идентификацию становится нормой?

Фуко и рождение цифровой биополитики

Для более адекватного анализа произошедшего необходимо обратиться к концептуальному аппарату, разработанному Мишелем Фуко. Именно Фуко, задолго до пандемии, описал три модели управления эпидемиями, которые с удивительной точностью предвосхитили логику пандемийных мер 2020-2022 годов.
Первая модель — модель проказы — основана на механизме исключения. Прокаженные изолируются, изгоняются из общества, помещаются в пространства, где они не могут контактировать со здоровыми. Это жесткое, бинарное разделение: чистые/нечистые, здоровые/больные, свои/чужие.
Вторая модель — модель чумы — действует иначе. В зачумленном городе вводится тотальная дисциплина: каждый житель прикреплен к своему дому, каждое перемещение контролируется, каждое состояние фиксируется. Это не исключение, а тотальная инклюзия — включение каждого индивида в сеть наблюдения и управления. Цель — не изгнать болезнь, а контролировать ее распространение через тотальное знание о каждом.
Третья модель — модель оспопрививания — связана с тем, что Фуко называет «управленчеством». Здесь речь идет уже не о дисциплине индивидов, а о регуляции популяций через статистику, вероятность, риск. Вакцинация действует не на уровне индивидуального тела, а на уровне популяционного иммунитета. Это биополитика в собственном смысле слова — управление жизнью через знание о жизни .
Пандемия COVID-19, как убедительно показывают исследователи, осуществила синтез всех трех моделей. Модель проказы проявилась в стигматизации «невакцинированных», в их фактическом исключении из общественных пространств. Модель чумы — в тотальном отслеживании перемещений через приложения, в QR-кодах, фиксирующих каждый вход и выход. Модель оспопрививания — в самой логике вакцинации как способа достижения популяционного иммунитета.
Однако пандемия добавила к этим классическим моделям нечто принципиально новое — цифровое измерение. Технологии, которые Фуко не мог предвидеть, позволили сделать наблюдение тотальным, автоматическим, не требующим человеческого участия. Камеры, отслеживающие перемещения. Приложения, собирающие данные о контактах. Алгоритмы, вычисляющие риски. Базы данных, хранящие медицинскую историю каждого.
Это рождение того, что можно назвать цифровой биополитикой — власти, которая управляет не через дисциплинарные институты (школу, тюрьму, казарму), а через распределенные, автоматизированные, встроенные в повседневность механизмы сбора и обработки данных. Власти, для осуществления которой не нужно ни суверена, ни палача, ни надзирателя — достаточно смартфона в кармане каждого гражданина и алгоритма, принимающего решения.

Эспозито и парадокс иммунизации

Мыслителем, чей концептуальный аппарат оказывается незаменимым для осмысления пандемийного опыта, является Роберто Эспозито. В своей фундаментальной трилогии — «Communitas», «Immunitas», «Bios» — он разработал теорию иммунизации как ключевого механизма современной политики.
Исходная интуиция Эспозито проста и глубока одновременно. Сообщество связывает людей общим обязательством, общей уязвимостью, общей открытостью друг другу. Но эта открытость несет в себе риск — риск заражения, риск вторжения, риск уничтожения. Поэтому сообщество вынуждено защищать себя — иммунизироваться.
Иммунитет есть отрицание общности, снятие обязательства, закрытие границ. Буквально immunis означает «освобожденный от повинностей», не обязанный давать. Иммунная система организма защищает его от внешних вторжений, но делает это путем различения своего и чужого, путем исключения. Та же логика действует и в политике: государство защищает граждан, но эта защита всегда предполагает исключение — кого-то или чего-то.
Парадокс иммунизации, который Эспозито прослеживает на материале всей политической истории Запада, заключается в том, что защита жизни неизбежно оборачивается ее ограничением. Чем сильнее иммунная защита, тем более закрытой, ригидной, непроницаемой становится система. В пределе иммунизация ведет к аутоиммунным реакциям, когда система начинает атаковать самое себя.
Пандемия COVID-19 явила этот парадокс с предельной наглядностью. Чтобы защитить жизнь граждан, государства были вынуждены ограничивать их свободу. Чтобы предотвратить заражение, люди были вынуждены изолироваться друг от друга. Чтобы спасти общество, пришлось разрушить социальность. Иммунизация против вируса обернулась иммунизацией против самой жизни.
Эспозито, в отличие от многих критиков пандемийных мер, не предлагает простого осуждения или одобрения. Его мысль сложнее: он показывает, что иммунизация — неизбежный механизм защиты жизни, но механизм, несущий в себе риск самоуничтожения. Задача политической мысли — не в том, чтобы отвергнуть иммунизацию как таковую, а в том, чтобы найти способы удерживать ее в продуктивных пределах, не допуская превращения защиты в самоуничтожение.

Стратификация и новое неравенство: цифровое гражданство

Одним из наиболее существенных последствий пандемийной биополитики стало формирование нового типа социального неравенства — неравенства, основанного на доступе к цифровой инфраструктуре и готовности подчиняться алгоритмическому управлению.
Исследователи говорят о возникновении «стратифицированного гражданства» (stratified citizenship), где права и возможности индивида определяются не столько его юридическим статусом, сколько его положением в цифровых системах учета и контроля. Те, кто имеет смартфон с работающим приложением, получают доступ к общественным пространствам. Те, кто не имеет — или чье приложение показывает красный код, — оказываются исключенными.
Эта стратификация имеет множество измерений. Технологическое — доступ к устройствам и сетям. Медицинское — статус вакцинации. Поведенческое — готовность соблюдать предписания. Социальное — способность адаптироваться к новым формам контроля. Возникает иерархия «цифровых граждан», где наверху находятся полностью прозрачные, полностью отслеживаемые, полностью управляемые индивиды, а внизу — те, кто по тем или иным причинам выпадает из цифровых сетей.
Биша Аджана ввела понятие «биометрического гражданства» для описания ситуаций, в которых идентичность человека удостоверяется не документами, а биометрическими данными, не правовым статусом, а телесными характеристиками. Пандемия радикализировала эту тенденцию: идентичность стала определяться не только тем, кто ты есть (имя, гражданство, документы), но и тем, в каком состоянии находится твое тело (здоров/болен, вакцинирован/невакцинирован).
Здесь происходит то, что можно назвать онтологической экспроприацией тела. Тело перестает принадлежать субъекту в полном смысле слова. Его состояние фиксируется внешними системами, хранится в базах данных, обрабатывается алгоритмами. Субъект не контролирует эту информацию, не знает, как она используется, не может ее удалить. Его телесность становится объектом внешнего управления.

Согласие как технология власти

Наиболее тревожный аспект пандемийной биополитики заключается не в принуждении, а в добровольном подчинении. Люди сами устанавливали приложения, сами предъявляли QR-коды, сами принимали условия, по которым их жизнь становилась прозрачной для систем контроля.
Линь и Фретиньи в своем исследовании подчеркивают ключевую роль «аффективного согласия» в функционировании пандемийных технологий. Люди соглашались на отслеживание не потому, что их принуждали, а потому, что это обещало безопасность, удобство, возвращение к нормальной жизни. Согласие было дано добровольно — и именно это делает его столь эффективным.
Фуко в поздних работах о «заботе о себе» показал, что современная власть действует не через запрет и принуждение, а через производство желаний, через формирование субъекта, который сам хочет того, что от него требуется . Пандемия дала этому тезису эмпирическое подтверждение: люди захотели быть отслеживаемыми, потому что это позволяло им выйти из дома, встретиться с друзьями, вернуться к работе.
Возникает парадоксальная ситуация, которую можно назвать добровольным панонтиконом. Заключенные сами строят свою тюрьму, потому что тюрьма обещает безопасность. Наблюдаемые сами устанавливают камеры, потому что камеры обещают защиту. Контролируемые сами производят данные, на основе которых осуществляется контроль.
Эта ситуация ставит под вопрос традиционные представления о свободе и принуждении. Если субъект добровольно отказывается от свободы во имя безопасности, является ли этот отказ свободным? Если согласие дано под давлением обстоятельств (невозможность жить нормальной жизнью без согласия), является ли оно подлинным? И где проходит граница между добровольным выбором и вынужденным подчинением в ситуации, когда альтернатива — социальная смерть?

Подводя предварительные итоги, можно сказать, что пандемия COVID-19 обнажила и радикализировала тенденции, которые уже десятилетиями развивались в недрах позднего капитализма: сращивание биополитики и цифровых технологий, превращение чрезвычайного положения в норму, возникновение новых форм социального неравенства на основе доступа к цифровой инфраструктуре, трансформацию гражданства из правового статуса в биометрическую регистрацию.
Вопрос, который ставит перед нами пандемийный опыт, звучит так: было ли это временным отступлением от нормы, которое закончится вместе с вирусом? Или же мы присутствуем при рождении нового типа социального порядка — порядка, в котором управление через цифровое отслеживание и биометрическую идентификацию становится постоянным?
Исследователи расходятся в ответах на этот вопрос. Оптимисты указывают на то, что многие пандемийные меры были отменены, что приложения деактивированы, что общество вернулось к «нормальной жизни». Пессимисты, напротив, обращают внимание на то, что инфраструктура осталась, что технологии никуда не делись, что юридические и организационные механизмы, созданные для пандемии, могут быть активированы в любой момент.
Истина, вероятно, лежит где-то посередине. Пандемия не создала цифровую биополитику из ничего — она ускорила и радикализировала процессы, которые уже шли. Она не превратила либеральные демократии в тоталитарные режимы — но она сдвинула границы допустимого, нормализовала то, что прежде считалось недопустимым. Она не лишила граждан свободы навсегда — но она создала прецеденты и инфраструктуру, которые могут быть использованы в будущем.
В этом смысле пандемия — не исключение, а диагноз. Она показала, на что способна современная власть, когда она сталкивается с угрозой. Она продемонстрировала хрупкость прав и свобод перед лицом страха. Она обнажила готовность людей добровольно отказываться от свободы во имя безопасности. И этот диагноз остается с нами независимо от того, вернулся вирус или отступил.