3.4. Крах коллективной веры

Взлом: август 2021 года, Кабул

В середине августа 2021 года мир наблюдал сцены, которые невозможно было вообразить за два десятилетия до этого. Тысячи афганцев, отчаянно цепляющихся за взлетающие самолеты. Люди, падающие с неба. Вертолеты, эвакуирующие персонал посольства с крыши. Талибы, спокойно прохаживающиеся по президентскому дворцу.
Двадцать лет. 2,26 триллиона долларов, потраченных США. 2448 погибших американских военнослужащих. Десятки тысяч афганских жизней (The Economist, 2021). Итог — возвращение к власти движения, которое американцы пришли свергать в 2001 году.
Президент Ашраф Гани, чье резюме включало Колумбийский, Гарвардский и Стэнфордский университеты, работа во Всемирном банке и звание «Самого мирового мыслителя» в 2013 году, бежал из страны с пачками денег. Армия, на обучение которой потратили 83 миллиарда долларов, рассосалась за дни. Правительство, выстроенное по лучшим лекалам западной политологии, исчезло, как только убрали удерживающую силу.
В момент этого крушения обнажилось нечто, что либеральный дискурс привык скрывать: цивилизация, ценности, институты существуют не сами по себе. Они держатся на силе, готовой платить цену за их удержание.

Гегель и конец истории, которого не было

В 1989 году Фрэнсис Фукуяма, перечитывая Гегеля через Александра Кожева, объявил о конце истории. Либеральная демократия, по его мысли, есть конечная точка идеологической эволюции человечества, окончательная форма правления. История как борьба идеологий завершилась, дальше — только техническое совершенствование институтов в рамках уже найденной истины (Fukuyama, 1989, p. 4).
Гегель, к которому апеллировал Фукуяма, мыслил историю как процесс развития мирового духа. В «Феноменологии духа» он описывал, как сознание проходит через последовательные этапы самораскрытия, каждый из которых снимается в следующем, более высоком (Гегель, 2000, с. 18-22). История имеет направление, смысл и конечную цель — достижение свободы и самосознания духа.
Афганистан 2021 года демонстрирует нечто прямо противоположное. Двадцать лет присутствия, неисчислимые ресурсы, тысячи жизней — и возвращение ровно в ту точку, из которой начинали. История не просто не пошла по гегелевскому пути — она показала, что никакого заранее заданного пути нет. Есть только временные конфигурации, которые держатся, пока есть удерживающая сила, и схлопываются, когда сила иссякает.
Сам Фукуяма, комментируя афганскую катастрофу, вынужден признать: «Американские демократические институты в последние годы работают со сбоями», а «американская племенная вражда и дисфункция» вряд ли достойны подражания (Fukuyama, 2021). Это не просто самоирония — это обнажение того факта, что даже та модель, которая мыслилась как цель истории, сама существует в режиме удержания.

Кант и универсальность, которая не работает на границе

Иммануил Кант в трактате «К вечному миру» заложил философские основания либерального интернационализма. Республиканское устройство, по мысли Канта, ведет к миру, поскольку народы не склонны воевать, когда решают сами. Распространение таких режимов есть путь к вечному миру (Кант, 1995, с. 258-267).
За этим проектом стоит более фундаментальная идея — универсальность моральных норм. Категорический императив требует поступать так, чтобы максима твоей воли могла стать принципом всеобщего законодательства. Разум един для всех, поэтому мораль едина для всех. Права человека принадлежат каждому независимо от культуры, истории, религии.
Афганистан показал границу этой универсальности. Ценности, которые Запад пытался насаждать, не стали своими. Они держались ровно настолько, насколько их удерживали штыки, деньги и присутствие. Как только убрали удерживающее, все схлынуло, обнажив иной слой — клановую солидарность, религиозную идентичность, патриархальный уклад.
Эрик Земмур в Le Figaro формулирует жестко: западная идеология прав человека видится тем, чем она является на самом деле — «неоколониализмом, который уже не в моде» (Zemmour, 2021). Слишком жестко, слишком полемично, но суть схвачена: универсальность работает только для тех, кто ее производит. На границе своей применимости она требует силы, чтобы удерживать тех, кто в эту универсальность не вписывается.
Кантовский проект рушится не потому, что он ложен, а потому что он требует постоянного удержания. А удержание требует силы и готовности платить цену. Когда цена становится слишком высокой, обнажается, что универсальность держалась не на разуме, а на гегемонии.

Хайдеггер и граница постава

В «Вопросе о технике» Мартин Хайдеггер описывает современное отношение к миру как «постав» (Gestell) — способ существования, при котором все сущее становится состоящим-в-наличии, ресурсом для манипуляции и обработки (Хайдеггер, 1993, с. 234-238). Техника в широком смысле есть способ раскрытия потаенности, при котором мир предстает как исчисляемый, управляемый, улучшаемый.
Это отношение предполагает, что нет ничего, что не могло бы быть поставлено, обработано, преобразовано. Любая реальность может быть взята как материал для человеческого проекта.
Афганистан оказался реальностью, которая сопротивляется поставу. Двадцать лет его обрабатывали: выстраивали институты, обучали армию, вливали миллиарды, проводили выборы, открывали школы для девочек. В момент, когда перестали удерживать, все схлопнулось за недели.
Тот же Земмур замечает: «Народы — не столь неразборчивый материал, как дерево или бетон. Концепция национального государства, придуманная французами много веков назад, вряд ли соответствует их цивилизации, где солидарность подчиняется кланам, а закон — религии» (Zemmour, 2021).
Хайдеггер в поздних работах говорил о том, что техника как постав скрывает иные способы раскрытия бытия. Афганистан показывает нечто иное: есть реальность, которая не становится ресурсом не потому, что скрывает иное раскрытие, а потому что она плотнее, тяжелее, инертнее, чем предполагает проект. Она просто не перерабатывается. Она возвращается к себе, как только убирается удерживающая сила.

Цивилизация удерживается силой

И здесь мы подходим к главному. Афганистан обнажает то, что либеральный дискурс привык скрывать: цивилизация не есть естественное состояние человечества. Она есть временная, локальная, хрупкая конфигурация, которая держится только усилием и только пока есть сила, готовая это усилие прилагать.
Вся классическая философия истории — от Гегеля до Маркса, от Конта до Спенсера — исходила из представления о прогрессе как естественном движении человечества. Цивилизация мыслилась как результат развития, как то, что, однажды возникнув, уже не исчезнет. Дикость позади, цивилизация впереди — таков был общий горизонт XIX века.
XX век поколебал этот оптимизм двумя мировыми войнами и тоталитарными режимами. Но вера в то, что либеральная демократия есть конечная точка, оставалась. Афганистан нанес по этой вере удар, который невозможно не заметить.
То, что схлопнулось в Кабуле, схлопнулось не потому, что американцы плохо строили. А потому что любое строительство держится на удержании. Ценности держатся на носителях, институты — на легитимности, легитимность — на способности обеспечивать порядок и безопасность. Убери силу, удерживающую конфигурацию, и она рассыплется, обнажив иной слой реальности, который был под ней всегда.
Философ Андрей Баумейстер в комментарии к афганским событиям заметил: «Это крушение политического мышления, представленного ведущими мировыми аналитическими центрами» (Баумейстер, 2021). Мышления, которое полагало, что институты можно построить, что ценности можно экспортировать, что историю можно направлять.
Но дело не только в мышлении. Дело в онтологии. Афганистан показывает, что бытие социального, бытие политического, бытие цивилизационного — это не данность, а достижение. Не субстанция, а удержание. Не то, что есть само по себе, а то, что существует, пока поддерживается.

Бытие как удержание

Рифма с предыдущими кейсами здесь оказывается полной и необходимой.
Оземпик показал: желание не дано, а производится и удерживается молекулой.
Антиводород показал: материя не дана, а производится и удерживается лазерами и магнитными полями.
Kargu-2 показал: решение не дано, а производится и удерживается конфигурацией алгоритма и данных.
Афганистан показывает: цивилизация не дана, а производится и удерживается силой.
В каждом случае мы имеем дело с одной и той же структурой. То, что классическая метафизика мыслила как субстанцию — желание, материю, решение, культуру, — оказывается временной кристаллизацией в поле напряжений. Оно есть, но его бытие — это бытие-пока-держится. Чуть ослабло удержание — и все возвращается в иное состояние.
В случае Афганистана этим иным состоянием оказался не хаос и не дикость, а талибан — то есть тоже определенный порядок, но иной, более древний, более укорененный, требующий меньше внешних ресурсов для поддержания. Либеральный порядок требовал 2,26 триллиона долларов, 20 лет, 2448 жизней. Талибский порядок требует только того, что уже есть в местной почве.
Вопрос, который встает после Кабула, — не «кто виноват» и даже не «что делать». Вопрос в том, готовы ли мы признать: любое бытие, которое мы считаем своим, цивилизованным, человеческим, держится на удержании. И за любое удержание надо платить.

Когда цена становится слишком высокой, обнажается, что под тонким слоем цивилизации лежит то, что было до нее и что останется после. Не потому что оно истиннее или подлиннее, а потому что оно требует меньше усилий для поддержания.
Бытие, в конечном счете, — это не обладание, а усилие. Не свойство, а напряжение. Не данность, а удержание.
И цивилизация, которая забывает об этом, обречена однажды проснуться и увидеть, что ее самолеты взлетают с людьми на крыльях.