3.3. Демократия наблюдает за тобой

Взлом: июнь 2013 года, Гонконг, отель Mira

В номере гонконгской гостиницы встречаются трое. Двое из них — журналисты, известные своими расследованиями: Гленн Гринвальд, колумнист The Guardian, и документалистка Лора Пойтрас, уже имеющая опыт работы с опасными темами. Третий — молодой человек с бледным лицом и взволнованным взглядом, назвавшийся Вероникой. Он принес с собой жесткие диски, содержимое которых через несколько дней взорвет информационное пространство планеты.
Эдвард Сноуден, 29-летний системный администратор, работавший по контракту на Агентство национальной безопасности США, передает журналистам десятки тысяч документов, раскрывающих масштабы глобальной слежки, которую американские спецслужбы ведут не только против потенциальных противников, но и против собственных граждан, против союзников, против всего человечества.
Документы, впоследствии опубликованные The Guardian, The Washington Post и другими изданиями, рисуют картину, от которой у сторонников либеральной демократии перехватывает дыхание. Программа PRISM дает спецслужбам прямой доступ к серверам Google, Facebook, Apple, Microsoft, Yahoo — ко всем электронным письмам, фотографиям, файлам, сообщениям, которые проходят через крупнейшие интернет-платформы. Программа XKeyscore позволяет анализировать практически любой трафик в глобальной сети. Программа Tempora, реализованная британским Центром правительственной связи (GCHQ), перехватывает оптоволоконные кабели, по которым передается информация между континентами.
Но, пожалуй, самое сильное впечатление производит не техническая мощь раскрытых систем, а реакция на разоблачения. Президент США Барак Обама, получивший Нобелевскую премию мира за несколько лет до этих событий, оправдывает программы слежки необходимостью защиты национальной безопасности. Директор национальной разведки Джеймс Клэппер заявляет, что обнародование документов наносит непоправимый урон стране. Сноудена обвиняют в шпионаже и краже государственной собственности.
Начинается охота. Сноуден, заблокированный в транзитной зоне московского аэропорта Шереметьево, проводит там больше месяца — ничейная земля, пространство юридического вакуума, где он оказывается буквально между мирами. Россия предоставляет ему временное убежище, США требуют экстрадиции. Европейские лидеры, возмущенные тем, что их переговоры прослушивались, выражают солидарность, но не более.
В центре этого конфликта — простой вопрос, от которого зависит понимание природы современной власти: имеет ли государство право собирать информацию обо всех своих гражданах без исключения, во имя их собственной безопасности? И если да, то где проходит граница, за которой безопасность превращается в тотальный контроль, а защита граждан — в их уничтожение как политических субъектов?

От паноптикона к синоптикону и далее

Для того чтобы адекватно схватить философское значение событий, развернувшихся вокруг разоблачений Сноудена, необходимо поместить их в более широкий контекст эволюции механизмов социального контроля, теоретическое осмысление которого было начато задолго до появления цифровых технологий.
Классическая модель, к которой неизменно обращаются исследователи surveillance studies, была разработана Иеремией Бентамом в конце XVIII века и получила свое наиболее известное теоретическое развитие в работах Мишеля Фуко. Речь идет о паноптиконе — архитектурной конструкции, позволяющей одному наблюдателю видеть всех заключенных, оставаясь самому невидимым. Принципиальная особенность этой модели заключается в том, что заключенные никогда не знают, наблюдают за ними в данный момент или нет, но знают, что наблюдение может осуществляться в любой момент. Это порождает эффект, который Фуко назвал «бессознательной дисциплиной»: индивиды начинают сами регулировать свое поведение, интернализуя власть, делая ее частью собственной психической структуры.
Паноптикон, по мысли Фуко, становится моделью функционирования власти в дисциплинарных обществах XVIII–XIX веков. Это власть, которая изолирует, нормализует, исправляет. Она действует через закрытые институты — тюрьмы, казармы, больницы, фабрики, школы. Ее цель — производство «послушных тел», пригодных для индустриальной экономики и буржуазного порядка.
Разоблачения Сноудена показывают, что эта модель претерпела фундаментальные изменения. Во-первых, наблюдение перестало быть локальным и стало глобальным. Сети АНБ и GCHQ охватывают весь мир — не только подозреваемых в терроризме, но и обычных граждан, глав государств, международные организации. Панонтикон больше не ограничен стенами тюрьмы; его стенами стала планета.
Во-вторых, наблюдение перестало быть исключительно государственным и стало государственно-корпоративным. Как показала Шошана Зубофф в своей фундаментальной работе «Эпоха наблюдающего капитализма» (2019), программы PRISM и им подобные основаны на глубочайшей интеграции спецслужб и частных технологических компаний. Google, Facebook, Microsoft не просто предоставляют данные по запросу — они построили свой бизнес на сборе этих данных, на превращении человеческого опыта в «поведенческий излишек» (behavioral surplus), который затем продается на рынках предсказания будущего поведения.
В-третьих, изменилась сама природа объекта наблюдения. Фуко (1999) писал о дисциплинарной власти, формирующей тела. Зубофф (2019) показывает, что новая власть формирует не тела, а души — в самом буквальном, бихевиористском смысле. Собирая данные о каждом нашем движении, каждом клике, каждом поисковом запросе, каждом перемещении, алгоритмы научаются предсказывать наше поведение с такой точностью, что могут не только предвидеть наши действия, но и модифицировать их. «Цель этого предприятия, — пишет Зубофф, — не в том, чтобы навязывать поведенческие нормы, но в том, чтобы производить поведение, которое ведет к желаемым коммерческим результатам».
Томас Маттесен еще в 1980-х годах предложил дополнить модель панонтикона моделью синоптикона — ситуации, когда многие наблюдают за немногими (звезды, знаменитости, публичные фигуры). В эпоху социальных сетей синоптикон и панонтикон сливаются: мы наблюдаем за знаменитостями, а системы наблюдения наблюдают за нами. Получается замкнутый круг взаимного наблюдения, из которого невозможно вырваться, потому что само желание участвовать в социальной жизни уже предполагает оставление цифровых следов.
Жиль Делёз, (2004) развивая фукианскую интуицию, предложил различать «дисциплинарные общества» и «общества контроля» . Если дисциплинарные общества работали через замкнутые пространства (тюрьма, школа, завод), через которые индивид последовательно проходил, то общества контроля действуют через непрерывный, открытый, распределенный механизм. Контроль больше не нуждается в изоляции; он встроен в саму структуру повседневности. И именно эту модель мы наблюдаем в системах, раскрытых Сноуденом: контроль без границ, без исключений, без передышки.

Суверенитет и исключение

Для понимания глубинного смысла произошедшего необходимо обратиться к концептуальному аппарату, разработанному Джорджо Агамбеном в его проекте Homo Sacer. Агамбен, опираясь на Карла Шмитта и Мишеля Фуко, вводит понятие «состояния исключения» — ситуации, в которой право приостанавливается во имя защиты самого права, суверен принимает решение о чрезвычайном положении, и эта чрезвычайность становится нормой.
В классической модели суверенитета, восходящей к Гоббсу, суверен — тот, кто обладает монополией на легитимное насилие, кто защищает граждан от внешних врагов и внутренних конфликтов. Эта защита требует информации: чтобы защищать, нужно знать, от кого защищать и кто нуждается в защите. Но информация, собранная во имя защиты, сама становится инструментом власти.
Агамбен показывает, что в XX веке состояние исключения из временной чрезвычайной меры превратилось в устойчивую парадигму управления. Концентрационный лагерь, по Агамбену, есть не аномалия, а «номос» современности — пространство, где право приостановлено, а жизнь сведена к «голой жизни» (nuda vita), чистому биологическому существованию, лишенному политического статуса (Agamben, 1998).
Разоблачения Сноудена позволяют увидеть новую форму этого процесса. Цифровое наблюдение создает виртуальное пространство исключения, в котором все мы оказываемся в положении «голой жизни». Наши данные собираются без нашего согласия, анализируются без нашего ведома, используются для предсказания и модификации нашего поведения. Мы не заключенные в традиционном смысле — мы свободны, мы перемещаемся, мы общаемся. Но каждый наш шаг оставляет цифровой след, и эти следы принадлежат не нам, а тем, кто их собирает.
Здесь происходит то, что можно назвать «онтологической экспроприацией». Быть — значит оставлять следы. Но эти следы больше не принадлежат тому, кто их оставил. Они становятся сырьем, ресурсом, капиталом. Субъект лишается не только приватности, но и самой возможности контролировать собственную идентичность, ибо идентичность теперь производится алгоритмами на основе данных, которые субъект не контролирует.
Исследователи Лина Денчик, Арне Хинц и Джонатан Кейбл (Dencik et al., 2016), анализируя последствия разоблачений Сноудена, вводят понятие «data justice» — справедливости в отношении данных. Они показывают, что традиционные подходы к защите приватности (шифрование, технические решения, правовое регулирование) недостаточны, потому что они не схватывают главного: сбор данных стал формой управления, новой биополитикой, которая переопределяет само отношение между индивидом и властью.
Фуко (2010), вводя понятие биополитики, характеризовал ее формулой «заставить жить и дать умереть». В отличие от суверенной власти классического типа, которая имела право «дать жить и заставить умереть», биовласть берет жизнь под свою опеку, управляет ею, оптимизирует ее. Здоровье населения, рождаемость, смертность, гигиена — все это становится объектами политического управления.
В цифровую эпоху биополитика приобретает новое измерение. Речь идет уже не просто о физическом здоровье, но о «здоровье» данных, об их полноте, точности, релевантности. Государство и корпорации заинтересованы в том, чтобы данные были максимально полными, чтобы ни один фрагмент человеческого опыта не ускользал от оцифровки. Это новая форма «заставить жить» — заставить жить в цифровом пространстве, оставлять следы, производить информацию.
Но у этой биополитики есть и оборотная сторона, которую Ахилл Мбембе назвал «некрополитикой» — политикой смерти (Mbembe, 2003). Те, кто отказывается оставлять следы, кто использует шифрование, кто пытается сохранить приватность, автоматически попадают в категорию подозрительных. Отказ от участия в цифровой экономике данных есть форма социальной смерти — исключения из пространства нормальной коммуникации, нормального потребления, нормальной жизни.
Сноуден, оказавшись в транзитной зоне Шереметьево, стал живым символом этого нового состояния. Ничейная земля между государствами, между юрисдикциями, между правовыми системами — пространство чистого исключения. Он не мог вернуться в США (где его ждал суд по обвинению в шпионаже), не мог свободно перемещаться (потому что паспорт был аннулирован), не мог быть уверен в своей безопасности (потому что спецслужбы разных стран проявляли к нему интерес). Буквально и метафорически он оказался «между» — в том самом промежутке, который обнажает структуру современной власти.
Кьеркегоровская тема, подхваченная современными исследователями биополитики, приобретает здесь новое звучание: «большие числа», статистика, вероятностное мышление становятся инструментами успокоения человечества, усыпления его бдительности . Люди добровольно отдают свои данные, потому что им обещают удобство, персонализацию, безопасность. Они не замечают, что это удобство оплачивается отчуждением собственной субъектности.

Кризис приватности

Приватность традиционно мыслилась в категориях права. Начиная с классической статьи Уоррена и Брандейса «Право на приватность» (1890), приватность понималась как «право быть оставленным в покое». Это негативное право — право не подвергаться вторжению, не быть объектом нежелательного внимания.
Разоблачения Сноудена показывают, что этой правовой парадигмы недостаточно. Приватность перестала быть просто правом — она стала онтологической категорией, вопросом о самом способе существования субъекта в мире.
Когда каждое действие, каждое перемещение, каждое высказывание фиксируется и сохраняется, когда эти данные могут быть в любой момент использованы против субъекта или просто для управления его поведением, субъект перестает существовать как автономная единица. Он становится узлом в сети данных, точкой пересечения информационных потоков, объектом алгоритмических операций.
Ханна Арендт (2016) в «Истоках тоталитаризма» показала, что уничтожение человека начинается с уничтожения его юридического статуса, затем — моральной личности, и наконец — уникальной индивидуальности. Цифровое наблюдение не уничтожает индивидуальность — оно ее переопределяет. Индивидуальность теперь не то, что субъект сам о себе думает и говорит, а то, что алгоритмы могут о нем предсказать.
Роберто Эспозито, развивая фукианскую традицию, вводит понятие «иммунизации» — защиты жизни через ее ограничение (Esposito, 2008). Парадокс иммунной системы в том, что она защищает организм, но чрезмерная защита ведет к аутоиммунным заболеваниям, когда организм атакует сам себя. Применительно к политике это означает: защита граждан через тотальное наблюдение уничтожает то, что делает граждан гражданами — их автономию, их способность к политическому действию, их приватность как условие свободы.
В этом контексте становится понятной глубокая двусмысленность реакции на разоблачения Сноудена. Многие возмущались, но немногие реально изменили свое поведение. Люди продолжают пользоваться Google, Facebook, Instagram, зная, что их данные собираются. Это не обязательно свидетельство безволия или конформизма. Это может быть признаком того, что альтернативы больше нет. Отказ от цифровых платформ означает отказ от социальной жизни, от коммуникации, от участия в современном мире. Выбора нет — есть только иллюзия выбора между разными платформами, которые одинаково собирают данные.

Алгоритм как суверен

Карл Шмитт определял суверена как того, кто принимает решение о чрезвычайном положении (Шмитт, 2016). Это решение не выводимо из существующего правопорядка, но само учреждает порядок. Суверен стоит на границе права и бесправия, нормы и исключения.
В системах, раскрытых Сноуденом, мы видим появление нового типа суверена — алгоритмического суверена. Решения принимаются не людьми, а алгоритмами, обученными на массивах данных. Эти решения не подлежат обжалованию, потому что они не являются результатом чьей-то воли, подлежащей оспариванию. Они — просто вычисления, просто математика, просто логика.
Блокчейн и криптовалюты, которые мы обсуждали в предыдущей главе, были попыткой создать альтернативного суверена — децентрализованного, алгоритмического, нечеловеческого. Но системы слежки создают суверена другого типа — централизованного, непрозрачного, но тоже алгоритмического. Код здесь не освобождает, как надеялись криптоанархисты, а порабощает, и порабощает тем эффективнее, что он невидим.
Шошана Зубофф называет этот новый режим «инструментарианизмом» (instrumentarianism). В отличие от тоталитаризма, который действует через насилие, инструментарианизм действует через модификацию поведения. Ему не нужно заставлять людей делать что-то против их воли; ему достаточно сделать так, чтобы они хотели делать то, что нужно системе. Это власть без господства, контроль без принуждения, управление без субъекта.
Именно эту опасность Сноуден пытался донести до мира, рискуя собственной свободой. Он показал, что инфраструктура уже построена, алгоритмы уже работают, данные уже собираются. Мы живем внутри машины, которую сами создали, но контроль над которой уже утратили. Вопрос не в том, как разрушить эту машину (это невозможно, не разрушив одновременно современную цивилизацию). Вопрос в том, как вернуть себе хотя бы частичный контроль, как восстановить хотя бы минимальную автономию внутри тотальной системы наблюдения.

От суверенитета территории к суверенитету данных

Классическая политическая мысль, от Гоббса до Шмитта, была мыслью о территории. Суверенитет осуществлялся над землей, над границами, над населением, живущим на определенной территории. Войны велись за территории, договоры заключались о границах, власть измерялась контролем над пространством.
Разоблачения Сноудена сигнализируют о фундаментальном сдвиге: суверенитет все меньше связан с территорией и все больше — с данными. Тот, кто контролирует данные, контролирует реальность, независимо от того, на чьей территории эти данные физически хранятся.
Это создает новую геополитическую ситуацию. Американские корпорации собирают данные по всему миру. Американские спецслужбы имеют к ним доступ. Европейские лидеры, протестовавшие против прослушивания их телефонов, бессильны что-либо изменить, потому что их коммуникации проходят через американские серверы. Китай, понимая эту опасность, строит собственный сегмент интернета, отделенный от глобальной сети. Европа пытается создать собственное регулирование (GDPR), но оно не решает проблему, потому что данные все равно утекают.
Сноуден в своем московском изгнании стал символом этого нового мира. Человек без территории, зависший между государствами, существующий только благодаря данным, которые он раскрыл. Его судьба — метафора нашей общей судьбы в эпоху, когда старые категории политического перестали работать, а новые еще не сформировались.
Дело Сноудена обнажает фундаментальную структуру, которая в классической политической философии обычно остается в тени: конфликт между видимостью и невидимостью как конститутивное условие современного политического порядка.
В этом конфликте всегда присутствует фундаментальное напряжение. Напряжение между Таксисом — порядком, стремящимся к тотальной видимости, к полному знанию о каждом индивиде, к прозрачности как условию безопасности и эффективности. И Хизисом — силой, сопротивляющейся этой тотальной видимости, ускользающей от алгоритмов, сохраняющей право на невидимость, на тайну, на приватность.
Сноуден, раскрывая секреты АНБ, сделал невидимое видимым. Он показал, что машина существует, что она работает, что она собирает данные о каждом. Но этого недостаточно. Сделать видимым — значит только поставить вопрос. Ответ на этот вопрос требует не просто знания, но действия, не просто разоблачения, но политики.
Сноуден в своем гонконгском номере, передающий журналистам жесткие диски с секретами, — образ, который останется в истории как напоминание о том, что даже в условиях тотального контроля остается возможность выбора. Выбора рискованного, может быть, обреченного на поражение, но все же выбора. И именно эта возможность — последнее, что сохраняет человеческое в человеке, когда все данные уже собраны, все алгоритмы уже обучены, все будущее уже предсказано.