3.2. Цифровая обезьяна съедает банкира

Взлом: ноябрь 2022 года, Нассау, Багамские острова

В ноябре 2022 года мир криптовалют, еще недавно казавшийся неуязвимым, рухнул. Epicenter — так называли криптобиржу FTX, основанную 30-летним Сэмом Бэнкманом-Фридом. Еще вчера его портреты украшали обложки Forbes и Fortune, его называли «новым Ротшильдом», «гением криптоиндустрии», «человеком, который спасет мир деньгами будущего». Он давал интервью глянцевым журналам, жертвовал миллионы на эффективный альтруизм, встречался с политиками и регуляторами.
Сегодня он арестован на Багамах. 8 миллиардов долларов клиентских средств исчезли. Активы биржи заморожены. Миллионы людей по всему миру потеряли свои сбережения. Криптовалютный рынок, оценивавшийся в триллионы долларов, рухнул, унося с собой не только деньги, но и веру.
Кадры, обошедшие весь мир: молодой человек с взъерошенными волосами, в оранжевой тюремной робе, под конвоем выходит из здания суда. Тот самый «гений», который хотел переустроить мировую финансовую систему, превратился в обычного уголовника. Мальчик, игравший в бога, оказался мошенником старой школы.
Но история началась не здесь. Она началась за полтора года до этого, в другом месте и в другой атмосфере.

Взлом: март 2021 года, Лондон, аукционный дом Christie’s

11 марта 2021 года аукционный дом Christie’s совершил то, что позже назовут «крупнейшей аферой в истории искусства» или «величайшим прорывом» — в зависимости от того, кого спрашивать. Лот с номером 999 был необычен во всех отношениях. Это не картина, не скульптура, не инсталляция. Это файл. JPG-изображение размером 21 069 на 21 069 пикселей, коллаж из 5000 картинок, которые художник под псевдонимом Beeple создавал на протяжении 5000 дней.
Работа называлась «Everydays: The First 5000 Days». За три месяца до аукциона за эти же картинки в интернете никто не дал бы и цента. Их можно было скачать бесплатно, скопировать, сохранить на жесткий диск, распечатать и повесить на стену. Они не имели никакой ценности — кроме той, которую им приписывали.
Но 11 марта 2021 года произошло нечто, заставившее философов, экономистов и искусствоведов переглянуться. Торги начались со 100 долларов. Через несколько минут цена перевалила за миллион. К концу дня лот ушел за 69 миллионов долларов.
69 миллионов долларов за файл, который может скачать любой. 69 миллионов долларов за изображение, которое не существует в физическом мире. 69 миллионов долларов за цифровую подпись в блокчейне, удостоверяющую, что именно этот файл — «подлинник».
Покупатель, сингапурский инвестор Виньеш Сундаресан, получил не картину, а сертификат. Не холст и краски, а запись в распределенном реестре. Не вещь, а знак.
Сцена, достойная кисти Босха: люди в смокингах (старый мир) продают то, чего нельзя потрогать (новый мир), за деньги, которых на самом деле нет (криптовалюта), человеку, который заплатил цифровыми токенами, полученными от продажи других цифровых токенов.
Цифровая обезьяна съела банкира.

Кризис теории стоимости: от Аристотеля до Маркса и обратно

Философское осмысление этих событий требует возвращения к фундаментальному вопросу: что такое стоимость? Откуда вещи берут свою ценность?
Аристотель в «Политике» и «Никомаховой этике» различал два вида стоимости: потребительную стоимость (ценность вещи для использования) и меновую стоимость (ценность вещи для обмена) (Аристотель, 1983; 1984). Это различение оставалось фундаментальным для всей последующей экономической мысли. Вещь может быть полезной, но не иметь меновой стоимости (воздух). Может иметь меновую стоимость, но быть бесполезной (предметы роскоши).
Для Аристотеля источником стоимости был труд и потребность. Вещи обмениваются потому, что они нужны людям, и пропорции обмена определяются каким-то образом, который Аристотель не мог до конца прояснить.
Адам Смит и Давид Рикардо развили трудовую теорию стоимости: стоимость товара определяется количеством труда, необходимого для его производства (Смит, 2007; Рикардо, 2007). Труд — источник и мера стоимости. Эта теория позволяла объяснить, почему одни товары дороже других: на них уходит больше труда.
Карл Маркс радикализировал эту теорию, введя понятие «абстрактного труда» — труда вообще, безотносительно к его конкретной форме (Маркс, 1988). Стоимость, по Марксу, есть «кристаллизация абстрактного человеческого труда». Именно эта концепция позволила ему построить теорию прибавочной стоимости и объяснить механизм капиталистической эксплуатации.
Но Маркс был достаточно проницателен, чтобы увидеть парадокс: стоимость — это общественное отношение, принимающее форму свойства вещи. Товарный фетишизм — это ситуация, в которой социальные отношения между людьми принимают фантастическую форму отношений между вещами (Маркс, 1988, с. 82). Люди думают, что золото стоит дорого само по себе, но на самом деле его стоимость — результат сложной сети общественных отношений.
Георг Зиммель в «Философии денег» пошел еще дальше: деньги — это не просто средство обмена, а форма общественных отношений, кристаллизация доверия (Зиммель, 2004). Деньги стоят ровно столько, сколько люди верят, что они стоят. Эта вера не произвольна — она поддерживается государством, законом, традицией. Но в конечном счете деньги — это «абсолютное средство», форма, лишенная собственного содержания.
Криптовалюты довели эту логику до предела. Биткоин не обеспечен ни золотом, ни государством, ни принудительным курсом. Его стоимость — чистая функция веры. Люди верят, что биткоин стоит дорого, и поэтому он стоит дорого. Это самосбывающееся пророчество, замкнутый круг, не имеющий выхода к какой-либо «объективной» реальности.
Жан Бодрийяр в «Симулякрах и симуляции» предложил концепцию, без которой невозможно понять криптофеномен (Бодрийяр, 2015). Бодрийяр выделил три порядка симулякров, сменяющих друг друга в истории:
1. Симулякры первого порядка (от Возрождения до промышленной революции) — подделки, имитации, копии. Они еще отсылают к оригиналу, признают его существование, даже когда его воспроизводят.
2. Симулякры второго порядка (индустриальная эпоха) — серийное производство, копии без оригинала. Фабричный товар не имитирует уникальную вещь — он воспроизводит стандарт. Различие между оригиналом и копией теряет смысл.
3. Симулякры третьего порядка (современность) — модели, коды, знаки, которые предшествуют реальности и конституируют ее. Карта предшествует территории. Гиперреальность замещает реальность.
NFT — идеальный симулякр третьего порядка. Он не имитирует реальность (как симулякр первого порядка) и не воспроизводит стандарт (как симулякр второго порядка). Он производит реальность из себя. Файл, который можно скопировать бесконечно, получает статус «уникального» благодаря записи в блокчейне. Уникальность — не свойство объекта, а функция системы учета.
Криптовалюты — симулякры того же порядка. Они не отсылают ни к какому «реальному» богатству — ни к золоту, ни к товарам, ни к государственной гарантии. Они отсылают только к самим себе, к собственному коду, к собственному алгоритму. Биткоин стоит дорого, потому что алгоритм предписывает его редкость. Редкость — не физическая (биткоинов может быть бесконечно много, как форков), а алгоритмическая, кодовая.

Критика субстанциальной онтологии стоимости

Крах FTX и падение крипторынка часто интерпретируют как разоблачение «пузыря», как возвращение к «реальной» экономике. Эта интерпретация утешительна, но философски наивна. Она предполагает, что есть некая «объективная» стоимость, к которой мы возвращаемся после краха иллюзий.
Но никакой «объективной» стоимости не существует. Стоимость всегда — социальный конструкт, всегда — функция веры, всегда — результат сложных общественных отношений.
Доллар США обеспечен не золотом (золотой стандарт отменен в 1971 году) и не товарами, а верой в правительство США, в американскую экономику, в то, что налоги будут платиться долларами. Эта вера поддерживается армией, полицией, судами, всей мощью государства. Но это все равно вера.
Евро обеспечен верой в Европейский союз, в немецкую экономику, во французских налогоплательщиков. Это не менее «виртуально», чем вера в биткоин — просто у евро больше «верующих» и лучше организована система поддержания веры.
Криптовалюты попытались создать стоимость без государства, без насилия, без традиции — чистую стоимость, основанную только на алгоритме и добровольной вере участников. Крах FTX показал не то, что это невозможно, а то, что это требует такой же сложной инфраструктуры доверия, как и традиционные деньги.
Сэм Бэнкман-Фрид оказался мошенником не потому, что криптовалюты — иллюзия, а потому, что он нарушил правила игры, в которую играли миллионы. Он использовал доверие для кражи. Но сама игра — игра в стоимость как конвенцию — продолжается.
Наиболее глубокий анализ криптофеномена лежит не в экономической, а в антропологической плоскости. Биткоин и другие криптовалюты имеют все черты религиозного движения.
Пророки. Сатоси Накамото, создатель биткоина, чья личность до сих пор неизвестна. Он исчез после создания системы, оставив последователям священный текст и алгоритм. Его анонимность придает ему черты мифического существа — он везде и нигде, он умер и воскрес в коде.
Священные тексты. White paper биткоина — девять страниц, определивших новую веру. Комментарии к нему, форки, апгрейды — теологическая литература, интерпретирующая откровение.
Храмы. Майнинговые фермы — огромные ангары с тысячами компьютеров, добывающих биткоин. Это современные соборы, где совершается таинство производства стоимости из электричества и алгоритма.
Жрецы. Майнеры, разработчики, владельцы бирж — каста посвященных, понимающих сложный ритуал и получающих от него выгоду.
Верующие. Миллионы людей, вложивших деньги в криптовалюты. Они не понимают технических деталей, но верят. Верят в пророка, в священный текст, в жрецов, в обещанное спасение.
Грехопадение. Крах FTX — момент грехопадения, когда один из жрецов оказался лжецом. 8 миллиардов долларов исчезли не потому, что рынок упал, а потому, что доверие было предано.
Эта религиозная аналогия не случайна. Криптовалюты воспроизводят структуру веры, которую Эмиль Дюркгейм считал фундаментальной для любого общества: различение сакрального и профанного, коллективные представления, ритуалы, обеспечивающие солидарность (Дюркгейм, 1998). Биткоин сакрален, фиатные деньги — профанны. Майнинг — ритуал, объединяющий сообщество. Падение FTX — профанация, требующая очищения.

Парадокс доверия: код против человека

Изначальный пафос криптовалют был сформулирован предельно четко: «Не доверяй людям, доверяй коду». Биткоин создавался как система, исключающая человеческий фактор. Алгоритм, а не банкир, определяет эмиссию. Код, а не политик, гарантирует неизменность правил. Математика, а не доверие, обеспечивает безопасность.
Крах FTX показал, что этот пафос разбивается о простую реальность: люди все равно нужны. Биржи, кошельки, обменники — все это управляется людьми. Люди пишут код, люди его исполняют, люди хранят ключи, люди принимают решения. Алгоритм может быть идеален, но интерфейс между алгоритмом и миром — человеческий. А люди могут ошибаться, могут жульничать, могут воровать.
Сэм Бэнкман-Фрид не взламывал код. Он не нарушал алгоритм. Он просто использовал доверие тысяч людей к себе, к своей бирже, к своему имени. Он сделал то, что делали мошенники во все времена: обещал одно, а делал другое. Код не защитил от жадности.
В этом — глубочайшая ирония криптореволюции. Она началась как бунт против человеческого фактора, как попытка заменить людей алгоритмами. А закончилась классической финансовой пирамидой, где один человек украл миллиарды у доверчивых инвесторов. Код не помог. Алгоритм не спас. Человеческая природа оказалась сильнее математики.

Стоимость как конвенция

Криптовалютный пузырь и крах FTX обнажают фундаментальную истину, которую экономическая наука часто пытается замаскировать математикой и статистикой: стоимость — это конвенция. Социальный договор. Коллективная вера.
Аристотель думал, что стоимость коренится в потребности и труде. Маркс — что в абстрактном труде и общественных отношениях. Зиммель — что в доверии. Бодрийяр — что в симуляции. Криптовалюты подтвердили правоту всех и каждого.
Да, стоимость требует труда — майнинг потребляет электричество, требует оборудования, усилий. Да, стоимость — общественное отношение — биткоин стоит столько, сколько люди готовы за него платить. Да, стоимость требует доверия — люди верят, что биткоин сохранит ценность. Да, стоимость — симулякр — биткоин не отсылает ни к чему, кроме себя.
Но главный урок криптоэпопеи не в этом. Главный урок — в том, что от человеческой природы не убежать. Никакой алгоритм не заменит доверия. Никакая математика не отменит жадности. Никакой код не защитит от глупости.
Криптовалюты попытались создать мир, где правила устанавливает математика, а не люди. Но люди все равно оказались в центре. Люди пишут математику. Люди исполняют правила. Люди нарушают правила. Люди верят. Люди предают. Люди теряют веру.
И когда вера рухнула, исчезли миллиарды. Не потому, что их украли (хотя украли тоже), а потому, что исчезло то, что делало их деньгами, — доверие. Без доверия биткоин — просто цифры на экране. Без доверия доллар — просто цветная бумага. Без доверия весь финансовый мир — просто сложная система самообмана.
Криптофеномен обнажает структуру, которая в классической экономической теории остается в тени: конфликт между верой и знанием как конститутивное условие стоимости.
В этом конфликте всегда есть напряжение. Напряжение между знанием (алгоритмом, кодом, математикой) и верой (доверием, ожиданием, надеждой). Напряжение между рациональным расчетом и иррациональным азартом. Напряжение между правилами и их нарушением.
Это напряжение неустранимо. Оно не может быть «снято» окончательным решением — ни тотальной алгоритмизацией (которая устранила бы человеческий фактор, но невозможна), ни возвратом к «реальным» деньгам (которые сами основаны на вере).
Оно может быть только удержано — в режиме постоянного пересмотра границ, постоянного балансирования между доверием и контролем, постоянного осознания, что любая стоимость — это временная, хрупкая кристаллизация коллективной веры.
69 миллионов долларов за файл, который можно скачать бесплатно. 8 миллиардов, исчезнувших в один день. Цифровая обезьяна, съевшая банкира. Все это — напоминание о том, что стоимость не в вещах, а в нас. В нашей вере, в нашем доверии, в нашей готовности играть по правилам, которые мы сами создали и сами можем нарушить.