Часть 2. Кто Мы теперь?
(этика и антропология)
2.1. Фармакон, или Душа на продажу

Взлом: 6 ноября 2025 года, Вашингтон, Белый дом

Гордон Финдли, топ-менеджер Novo Nordisk, производителя Ozempic, стоявший позади президента США Дональда Трампа во время мероприятия с производителями лекарств в Овальном кабинете, потерял сознание. Трансляцию вел Fox News, журналисты которого и идентифицировали его как сотрудника компании.
Чиновникам пришлось прервать выступление, чтобы оказать мужчине помощь. «Гордон, ты в порядке?» — обратился к нему глава Eli Lilly Дэвид Рикс. После того как мужчина упал, Трамп поднялся со своего места за столом. К потерявшему сознание на помощь бросился доктор.
В кабинете также находился министр здравоохранения Роберт Ф. Кеннеди.
Пресс-секретарь Белого дома Кэролайн Левитт заявила, что с руководителем фармацевтической компании, который упал в обморок, «все в порядке» (новость РБК).
Ирония, достойная греческой трагедии: глава фармгиганта, чей препарат переопределяет границы человеческого тела, сам оказывается беззащитен перед собственным телом. Его падение становится символом падения гораздо более масштабного — крушения старого мира, где тело было «естественным», а лекарство — лишь средством его починки.
История семаглутида, действующего вещества препаратов «Оземпик» и «Вегови», началась в русле ординарной фармацевтической разработки. Синтезированный как агонист рецепторов GLP-1, он имитирует действие инкретинов — гормонов, секретируемых в кишечнике в ответ на прием пищи, стимулируя выброс инсулина и подавляя секрецию глюкагона. Механизм действия, таким образом, был строго ориентирован на коррекцию метаболических нарушений при сахарном диабете 2 типа.
Однако в ходе клинических исследований третьей фазы был зафиксирован эффект, выходящий за рамки терапевтического профиля: пациенты демонстрировали устойчивое и клинически значимое снижение массы тела. Дальнейшие исследования выявили, что семаглутид воздействует на гипоталамические центры регуляции аппетита, модулируя нейрональные контуры, ответственные за формирование чувства голода и насыщения. По сути, препарат не «сжигал» жир и не ускорял метаболизм — он перепрограммировал желание.
Коммерческие последствия этого открытия известны. Novo Nordisk, запатентовав более высокие дозировки для терапии ожирения, вошла в фазу экспоненциального роста. Данные Датского статистического бюро за третий квартал 2025 года фиксируют аномалию: рост ВВП Дании на 2,3% при нулевом вкладе нефармацевтических секторов. Элиминация фармацевтической компоненты снижает показатель до 0,7% (данные Danmarks Statistik, 2025). Иными словами, практически весь экономический рост развитой европейской экономики был обеспечен одной компанией и одним классом препаратов. Доля Novo Nordisk в датском экспорте достигла 40%, ее капитализация превысила номинальный ВВП страны, а вклад в ВВП оценивается в 5-6,7% (данные OECD, 2026).
Но для философского анализа существенно не столько то, что одна компания доминирует в национальной экономике, сколько природа этого доминирования. Благосостояние Дании оказалось поставлено в зависимость не от промышленного производства, не от природных ресурсов, не от технологического лидерства в традиционном смысле, а от патентной монополии на молекулу, модулирующую человеческое желание.

Желание как антропологическая константа

Фармакологическая модуляция аппетита ставит вопрос, который философская традиция от античности до психоанализа полагала фундаментальным для понимания человеческого, — вопрос о природе желания.
Вся западная метафизика субъекта строилась вокруг тезиса о конститутивности желания. Платон в «Государстве», осуществляя первую систематическую топику души, выделяет вожделеющее начало как автономный источник психической энергии, несводимый ни к разуму, ни к яростному духу. Вожделение — не просто одна из функций, но фундаментальный слой человеческого существа, с которым разум вступает в отношение управления, но не творения (Платон, 1994: 439d-441c). Аристотель в трактате «О душе» концептуализирует желание как связующее звено между познанием и движением: желание есть то, что приводит живое существо в действие, будучи интенционально направленным на предмет, мыслимый как благо (Аристотель, 1975: 433a-433b). Без желания, следовательно, нет не только действия, но и самой жизни как осуществления.
Христианская антропология, наследуя эллинистической психологии, помещает желание в центр драмы грехопадения и спасения. Августин, радикализируя апостола Павла, видит в concupiscentia не просто аффект, но онтологический след первородного греха — искажение воли, уводящее человека от Бога, но при этом остающееся неотчуждаемым измерением его субъективности (Августин, 1998). Желание — даже будучи греховным — есть мое желание, поле моей борьбы и моего спасения.
Новоевропейская философия, начиная с Декарта, секуляризирует эту интуицию, но сохраняет ее структуру. Декарт включает желание в число шести фундаментальных страстей души, определяя его как «волнение души, вызванное духами, которое побуждает ее желать на будущее вещей, которые она представляет себе подходящими» (Декарт, 1989: 512). Желание здесь сохраняет интенциональность — оно всегда направлено на нечто, представленное как благо, — и принадлежность субъекту как модус его существования.
Фрейдовский психоанализ совершает, казалось бы, радикальный разрыв, помещая желание в бессознательное. Однако структура принадлежности сохраняется: бессознательное желание — это именно мое желание, хотя и вытесненное, искаженное цензурой, сублимированное в культуру. Психоаналитическая терапия есть не что иное, как работа по присвоению субъектом его собственного желания, возвращение тому, что было отчуждено (Фрейд, 1989). Желание остается неотчуждаемым ядром субъективности, даже будучи недоступным непосредственной рефлексии.
Во всех этих концепциях при всех их метафизических и методологических различиях, сохраняется одна фундаментальная интуиция: желание принадлежит субъекту. Оно может быть греховным или добродетельным, осознанным или бессознательным, управляемым или неукротимым — но оно есть модус существования меня. С ним можно вступать в отношения (борьбы, познания, сублимации, принятия), но эти отношения всегда остаются отношениями внутри субъекта, между разными инстанциями его психического аппарата.
Семаглутид и его аналоги вводят радикальный разрыв в эту двухтысячелетнюю традицию. Необходимо строго концептуализировать специфику этого разрыва, избегая как моральной паники, так и технологического апологетизма.
Ключевое различие проходит не по линии «естественное/искусственное» (эта оппозиция давно деконструирована), но по линии модуса отсутствия желания. В классических стратегиях желание подавляется, преодолевается, сублимируется, принимается — но оно присутствует как то, с чем субъект вступает в отношение. Аскеза, психоанализ, диета, этика — все это формы работы с желанием, предполагающие его наличность.
Семаглутид действует принципиально иначе. Он не блокирует желание волевым усилием, не переключает его психоаналитически, не сублимирует культурно. Он отключает сигнал. Желание устраняется на до-субъективном, нейрофизиологическом уровне, там, где еще не сформировался интенциональный акт.
Феноменологическая структура этого процесса может быть описана следующим образом. В норме желание переживается как интенциональное состояние: я хочу X. Даже если X отсутствует или недостижим, само желание присутствует как модус сознания — как направленность, как тяготение, как недостаток. Голод — даже будучи физиологически детерминированным — есть феноменологически именно направленность на еду, интенциональный акт, конституирующий предмет.
Фармакологическая модуляция устраняет не предмет и не отношение к предмету. Она устраняет сам модус интенциональности. В пределе: я не выбираю не хотеть — я просто не хочу. Желание исчезает не как результат субъективного акта (решения, отказа, преодоления), а как результат объективного вмешательства в физиологические механизмы его генерации.
Возникает ситуация, которую можно назвать экзистенциальной аномией или онтологическим дефицитом. Все категории, которыми философская традиция описывала отношение человека к собственным желаниям — борьба, сублимация, принятие, отказ, — оказываются неприменимыми.

Свобода и ее отрицание

Этот сдвиг ставит под вопрос категорию, которую философская традиция полагала фундаментальной для понимания человеческого действия, — категорию свободы. Полемически заостряя: фармакологическая модуляция желания требует пересмотра самого понятия автономии.
Аристотель в «Никомаховой этике», закладывая основы европейской этики, различает произвольные и непроизвольные действия, но полагает в основе морального поступка сознательный выбор — «стремление к тому, что в нашей власти, обдуманное относительно того, что ведет к цели» (Аристотель, 1984: 1113a 10-12). Свобода, по Аристотелю, реализуется в пространстве между желанием и разумом, где я могу выбирать, как поступить с моими желаниями.
Кант радикализирует эту интуицию, делая автономию воли условием возможности морали как таковой. «Автономия воли есть такое свойство воли, благодаря которому она сама для себя закон (независимо от каких-либо свойств предметов воления)» (Кант, 1994: 284). Свободная воля — это воля, которая дает закон себе, а не получает его извне — ни от природы, ни от общества, ни от Бога. Моральный субъект — тот, кто сам определяет максиму своего поступка.
Экзистенциализм, от Хайдеггера до Сартра, делает выбор фундаментальным модусом человеческого существования. «Человек — это свобода», — формулирует Сартр (Сартр, 2000: 78). Мы не можем не выбирать, даже отказ от выбора есть выбор. Свобода — не свойство человека среди других свойств, а способ его бытия, его онтологическая структура.
Во всех этих концепциях — при всех их различиях в понимании оснований и границ свободы — свобода мыслится как внутреннее дело человека. Даже если внешние обстоятельства ограничивают возможности действия, даже если бессознательное управляет нами, даже если Бог все предвидит — решение, выбор, акт воли остаются нашими. Они могут быть обусловлены, детерминированы, ограничены — но они принадлежат нам как субъектам.
Фармакологическая модуляция желания подрывает саму возможность такого присвоения. Поставим вопрос строго: что происходит с выбором, когда желание устранено химически? Если я «выбираю» здоровую пищу, но этот выбор обеспечен не моим решением (пусть даже обусловленным бессознательными факторами), а прямым воздействием семаглутида на аркуатное ядро гипоталамуса, подавляющим секрецию нейропептида Y, — в каком смысле это мой выбор?
Противник может возразить: я свободно выбрал принимать препарат, зная его эффекты. Это возражение фиксирует важный момент, но не снимает апории, а лишь усложняет ее структуру. Оно создает конфигурацию, которую можно назвать автономией второго порядка или мета-автономией.
Я свободно выбираю принимать препарат. В этом первичном акте выбора я реализую свою автономию — я принимаю решение на основе рефлексии, взвешивания последствий, соотнесения с ценностями. Но результат этого выбора — что в каждом последующем конкретном акте пищевого поведения я уже не выбираю, мое желание произведено фармакологически, моя интенциональность снята нейрохимией. Свобода здесь реализуется как право на самоустранение, на передачу управления агенту, который не является субъектом — фармакологическому механизму.
Речь, однако, не идет об исчезновении субъекта. Скорее субъект смещается: решение переносится с уровня отдельных актов на уровень архитектуры условий. Мы больше не выбираем между хотеть и не хотеть — мы выбираем конфигурацию, в которой желание будет производиться.
Эта структура не укладывается в кантовскую автономию, где воля дает закон себе в каждом акте. Она не укладывается и в экзистенциалистский проект, где субъект выбирает себя в каждой ситуации. Это новая конфигурация, в которой свобода и ее отрицание переплетены неразрывно, образуя то, что можно назвать апорией фармакологического субъекта.
Здесь уместно обратиться к Кьеркегору, который в «Болезни к смерти» анализирует отчаяние как невозможность быть собой. Кьеркегор различает «отчаяние не желать быть собой» и «отчаяние желать быть собой» (Кьеркегор, 2019). В случае фармакологической модуляции возникает третья фигура, не предвиденная датским мыслителем: отчаяние желать не желать. Свобода, направленная на собственное упразднение. Автономия, реализующая себя как гетерономия.

Тело между данностью и проектом

Фармакологическая модуляция желания переопределяет не только структуру свободы, но и само понимание телесности. Этот аспект требует концептуализации, выходящей за рамки как натуралистической физиологии, так и феноменологической описательности.
Феноменологическая традиция — от Гуссерля через Мерло-Понти к позднему Сартру — настаивала на различении тела-объекта и тела-переживания. Мерло-Понти в «Феноменологии восприятия» вводит различение между «телом-объектом» — телом, изучаемым анатомией и физиологией, — и «феноменальным телом» — телом как оно переживается, как точка отсчета всякого опыта, как условие возможности восприятия (Мерло-Понти, 1999). Мое тело в феноменологическом смысле — не то, что я имею, а то, что я есть.
Сартр в «Бытии и ничто» развивает эту интуицию в онтологическом ключе, показывая, что тело есть «форма случайности, которую я должен принять, чтобы быть» (Сартр, 2000: 324). Тело — факт, с которым я не могу не считаться, но который я никогда не могу полностью присвоить. Оно и мое, и не мое одновременно — точка неразрешимого противоречия между трансцендентностью сознания и фактичностью существования.
Фуко в поздних работах смещает фокус с феноменологии переживания на анализ производства телесности властными и дискурсивными практиками. Тело — не данность и не переживание, а результат «дисциплинарных технологий», формирующих его, оптимизирующих, подчиняющих определенным нормам (Фуко, 1999). Биовласть производит те тела, которые ей нужны.
Семаглутид вносит в этот разговор принципиально новое измерение. Он не дисциплинирует тело в фукианском смысле — дисциплина требует активного участия субъекта, интернализации норм, самоконтроля. Он не производит тело дискурсивно — дискурс остается в сфере смысла и репрезентации. Он модифицирует функционирование тела напрямую, на до-дискурсивном, до-субъектном уровне, минуя как сознание, так и дисциплинарные практики.
Возникает вопрос: что происходит с феноменальным телом, когда его желания производятся фармакологически, без участия интенциональности? Перестает ли оно быть «моим»? Или, напротив, становится «еще более моим», поскольку я наконец обретаю контроль над тем, что раньше было неподвластно?
Оба ответа неудовлетворительны. Первый ведет к отчуждению тела — но тело продолжает переживаться как мое. Второй ведет к иллюзии абсолютного контроля — но контроль этот делегирован внешнему агенту. Апория не разрешается, но требует введения новой категории.
Мы предлагаем категорию тела-проекта. Проект не есть ни субстанция (нечто, что есть само по себе), ни модус (способ бытия чего-то другого), ни отношение. Проект есть конфигурация, существующая в режиме постоянного поддержания, постоянной реконфигурации, постоянного пересмотра границ. Тело-проект — это тело, которое не дано, а сделано. И сделано не однажды (как в хирургическом вмешательстве или татуировке), а постоянно, в каждом акте поддержания эффекта.
Семаглутид необходимо принимать регулярно. Эффект длится, пока длится фармакологическое воздействие. Прекращение приема возвращает тело к «исходному» состоянию — или, точнее, к состоянию, которое было бы, если бы вмешательства не было. Тело-проект требует постоянного усилия удержания. Оно есть, пока его поддерживают. Как только поддержание прекращается, оно возвращается в исходное состояние или в состояние распада.
Это радикально иная темпоральность, чем та, к которой привыкла западная антропология. «Естественное» тело живет, развивается, стареет, умирает. Оно имеет внутреннюю темпоральность, независимую от решений субъекта. Тело-проект существует в режиме, определяемом внешними факторами — частотой инъекций, длительностью действия патента, доступностью препарата. Его темпоральность — это темпоральность технического устройства, а не организма.
В этом смысле тело, модифицированное семаглутидом, оказывается структурно изоморфно тем формам существования, которые мы обсуждали в предыдущих главах: высказываниям ChatGPT, существующим только в режиме генерации, и антиводороду, существующему только в режиме удержания. Общая черта — онтологическая зависимость от внешних условий поддержания.

Биополитика модуляции

Фармакологическая модуляция желания создает не только антропологические, но и политические размежевания, требующие анализа в терминах биополитики. Разница в цене препарата в разных национальных юрисдикциях — не эмпирическая деталь, а индикатор глубинной онтологической стратификации.
Фуко в лекциях «Рождение биополитики» анализирует, как либеральная governmentality управляет не столько территориями и подданными, сколько жизнью населения — процессами рождаемости, смертности, заболеваемости. Здоровье становится объектом политической рационализации, население — полем применения технологий власти (Фуко, 2010).
Агамбен в работах о «голой жизни» радикализирует этот анализ, показывая, как суверенная власть производит фундаментальное различие между политически значимой жизнью и простым биологическим существованием. Одно и то же тело может быть включено в политическое сообщество или исключено из него, низведено до чистого биологического факта, лишенного политического измерения (Агамбен, 2011).
Семаглутид создает новое измерение этого различия, которое не сводится ни к классической биополитике населения, ни к суверенному исключению. Доступ к модуляции тела становится новым типом биополитической границы — границы, проходящей не между включенными и исключенными, а между разными режимами телесности.
Те, кто могут платить (или чьи страховые системы покрывают препарат), получают доступ к иному режиму телесности — режиму, в котором желание может быть отключено, вес нормализован, тело оптимизировано в соответствии с медицинскими и эстетическими нормами. Те, кто не могут, остаются в режиме «естественного» тела, обреченного на борьбу с собственной биологией, на усилие диет и самоконтроля.
Возникает то, что можно назвать онтологическим неравенством. Оно не сводится к различию в доходах (хотя выражается через него), к доступу к образованию (хотя коррелирует с ним), к качеству здравоохранения (хотя включает его). Это различие в самих модусах существования. Богатые и бедные, застрахованные и незастрахованные, живущие в разных системах здравоохранения — живут в разных телах, не метафорически, а буквально. Их телесность функционирует по-разному, их желания производятся по-разному, их отношение к собственному телу структурно различно.
Эспозито в работах по биополитике показывает, как логика иммунизации — защиты жизни путем создания барьеров — парадоксальным образом оборачивается отрицанием жизни. Защищая жизнь одних, мы исключаем других из общего пространства (Esposito, 2008). Фармакологическая модуляция желания действует по аналогичной логике: давая одним контроль над их биологией, оптимизируя их тела в соответствии с доминирующими нормами, она исключает других из пространства, где такой контроль возможен, обрекая их на немодулированную, «естественную» телесность, которая все больше воспринимается как дефицитарная.
Ключевая характеристика анализируемой ситуации — ее принципиальная временность, темпоральность, зависимость от юридических и экономических параметров. Патент на семаглутид истекает в 2026 году. После этого начнется производство дженериков, и сверхприбыли Novo Nordisk будут сокращены, доступность препарата — расширена.
Патент в этой конфигурации выступает не просто юридическим инструментом регулирования рынка, но онтологической границей. Он определяет режим существования не только самого препарата как химического соединения, но и тех модификаций субъективности, которые этот препарат производит.
Пока патент действует, определенный способ существования (тело без голода, желание без муки, вес без борьбы) доступен только тем, кто может платить монопольную цену. Это создает временную онтологическую стратификацию: в течение определенного периода одни живут в модулированном теле, другие — в «естественном». После истечения патента граница смещается, но не исчезает — она переопределяется рыночными механизмами другого типа (конкуренцией производителей дженериков, включением в системы страхования, остаточной ценой).
Эта структура обнажает фундаментальную черту произведенной субъективности: ее онтологическую зависимость от внешних, не-субъектных факторов. В отличие от «природных» характеристик, которые мыслятся как постоянные (хотя бы относительно), произведенные характеристики существуют в режиме, определяемом юридическими, экономическими и технологическими параметрами, которые могут меняться — и меняются независимо от воли субъекта.
Мое тело, модифицированное семаглутидом, — не «мое» в том же смысле, в каком мое тело до модификации. Оно — результат сложной сети, включающей патентное право, рыночные механизмы, корпоративные решения, действия врачей, политику здравоохранения. Изменись любой элемент этой сети — и мое тело изменится. Истечение патента, запрет препарата, изменение страховой политики, решение производителя — все это непосредственно меняет мое тело, не спрашивая моего согласия.
Это ставит вопрос, который невозможно обойти: что значит «быть собой» в такой конфигурации? Если моя идентичность, мое самоощущение, мое тело зависят от патента, который может истечь, от решения совета директоров фармацевтической компании, от исхода судебного процесса о патентных правах, — в каком смысле это моя идентичность?

От антропологии субстанции к политике проекта

На протяжении тысячелетий философия задавала вопрос: «Что есть человек?» Ответы варьировались — разумное животное, образ Божий, совокупность общественных отношений, экзистенция, желающее тело — но все они предполагали, что существует некая человеческая природа, которую можно описать, защитить, реализовать или, в критической версии, разоблачить как идеологическую конструкцию.
Ситуация с семаглутидом демонстрирует, что категория «человеческой природы» более не работает в качестве описательной и нормативной рамки. Не потому, что человек стал «постчеловеком» в фантастическом смысле трансгуманистических манифестов, а потому, что граница между «данным» и «произведенным» проходит не между человеком и миром, не между природой и культурой, а внутри самого человека, рассекая то, что прежде мыслилось как единое.
Это ставит вопрос, на который нет готового ответа и который не может быть разрешен апелляцией к традиции: как мыслить человека в режиме проекта?
Старая стратегия защиты «естественного» — концептуальный тупик. «Естественное» больше не дано как исходная точка, как субстрат, как норма. Оно всегда уже — обработано, оптимизировано, модулировано, модифицировано. Даже отказ от модификации есть выбор в пользу определенного режима телесности, а не возврат к до-технической невинности.
Но из того, что «естественное» не дано, не следует, что нет выбора. Выбор есть — но это выбор не между «естественным» и «искусственным» (эта оппозиция утратила описательную силу), а между разными режимами производства человеческого.
Мы можем производить человека как ресурс — оптимизированного, послушного, предсказуемого, соответствующего внешним нормам эффективности. Можем производить как потребителя — вечно голодного, вечно неудовлетворенного, вечно желающего следующего товара. Можем производить как проект — открытый, экспериментальный, рефлексивный, берущий на себя ответственность за собственное производство.
Фармакология здесь — не враг и не друг. Она — инструмент. Инструмент, который может служить разным целям, встраиваться в разные политики, производить разные конфигурации человеческого. Вопрос не в том, использовать или не использовать фармакологическую модуляцию. Вопрос в том, кто и как определяет цели этого использования, кто контролирует инструменты, кто имеет доступ к разным режимам производства себя.
История с семаглутидом обнажает структуру, которая будет систематически развернута в последующем трактате: «человек» больше не дан, а произведен — и произведен через взаимодействие гетерогенных сил, находящихся в перманентном конфликте. Никакая инстанция — ни государство, ни рынок, ни наука, ни этика — не обладает монополией на определение того, что есть человек и каким ему быть.
В этом производстве всегда присутствует напряжение.
Напряжение между волей к порядку — зафиксировать, что такое человек, где проходят границы допустимого вмешательства, какие модификации легитимны, — и силой распада — способностью тела трансформироваться, ускользать от фиксации, производить новые желания, сопротивляться нормированию.
Напряжение между корпорацией, стремящейся к максимизации прибыли и продлению патентной монополии, и обществом, требующим доступности и справедливости.
Напряжение между «естественным» как идеологической конструкцией и «оптимизированным» как технологическим проектом.
Если воспользоваться введенной ранее онтологической схемой, то можно сказать так: материя предоставляет возможность, фармакология фиксирует порядок, а жизнь возникает в напряжении между этими фиксациями и их распадом. Тело-проект — это не стабильная форма, а след на среде, который держится лишь пока действуют силы удержания. Человек здесь не субстанция, а процесс поддержания конфигурации. Не сущность, а режим. Не природа, а постоянно возобновляемый отпечаток.