1.5 Река, которая стала «я»

Взлом: трансформация правового статуса природных объектов, 2017–2025

15 марта 2017 года парламент Новой Зеландии принял закон, который юридическая доктрина квалифицирует как беспрецедентный. Закон Te Awa Tupua (Whanganui River Claims Settlement) объявил реку Уонгануи юридическим лицом. Река более не рассматривается как объект права — собственность, ресурс, территориальная граница. Она признана субъектом, наделенным правами и способным через представителей защищать их в суде (Te Awa Tupua Act, 2017: s. 14).
Ключевая формулировка закона гласит: река признается «неделимым и живым целым, включающим все ее физические и метафизические элементы» (Te Awa Tupua is an indivisible and living whole, comprising the Whanganui River as a whole from the mountains to the sea, incorporating all its physical and metaphysical elements) (Te Awa Tupua Act, 2017: s. 12). Для осуществления правосубъектности реки назначаются два опекуна (Te Pou Tupua) — один от правительства, один от народа маори, — уполномоченных действовать от ее имени.
Для маори, на протяжении ста восьмидесяти лет добивавшихся этого решения, река никогда не была объектом. Их космология мыслит реку как предка, как живое существо, находящееся в отношениях родства с людьми. «Мы не владеем рекой, мы — часть реки», — формулируют старейшины это отношение (цит. по Tănăsescu, 2020: 315). Однако для западной правовой традиции, восходящей к римскому праву и новоевропейской философии, это решение стало тектоническим сдвигом.
В 2025 году Новая Зеландия повторила этот жест — на этот раз с горой Таранаки (Taranaki Maunga). Гора получила статус юридического лица, права которой будут защищать совместно маори и правительство (Te Pire mō Taranaki Maunga, 2025).
Новая Зеландия не одинока в этом движении. Эквадор еще в 2008 году включил в конституцию статью о правах природы (Pachamama), признав за природой право на существование и воспроизводство (Constitución del Ecuador, 2008: art. 71). Колумбия в 2017 году признала субъектом прав реку Атрато, а Верховный суд страны прямо указал на необходимость защиты реки как «субъекта прав» (Corte Constitucional, Sentencia T-622/16). Индия в том же 2017 году объявила реки Ганг и Ямуну «юридическими и живыми образованиями» (High Court of Uttarakhand, Writ Petition No. 126/2014).
По всему миру природа перестает быть объектом и становится субъектом. Реки подают в суд. Горы нанимают адвокатов. Леса обретают голос. Для философского анализа существенно не столько юридическое содержание этих решений, сколько их концептуальные последствия: они проблематизируют базовые категории западной метафизики — субъект, объект, лицо, вещь, собственность.

Конец великого разделения

Рене Декарт провел границу, определившую всю новоевропейскую философию. Он разделил реальность на две несоизмеримые субстанции: res cogitans (вещь мыслящая, субъект, сознание, душа) и res extensa (вещь протяженная, объект, природа, материя). Человек — единственный носитель субъектности. Природа — чистая протяженность, механизм, ресурс, мертвая материя, ожидающая обработки (Декарт, 1953: 281–283).
Животные, по Декарту, — автоматы, сложные машины, лишенные души и чувств. Реки, горы, леса — тем более. Они могут быть объектами права (чьей-то собственностью, предметом купли-продажи), но никогда — субъектами, носителями прав, участниками правоотношений. Эта онтология не просто описывала мир — она легитимировала определенное отношение к нему. Как отмечает канадский философ-эколог К. Стоун в классической работе «Должны ли деревья иметь право стоять в суде?», западное право систематически исключало природу из круга субъектов именно на том основании, что она лишена сознания и речи (Stone, 1972: 456).
Декартовское разделение было не просто философской абстракцией. Оно легитимировало колониальное отношение к природе и к народам, мыслящим иначе. Если природа — мертвый механизм, ее можно использовать без ограничений. Австралийский философ В. Пламвуд показывает, как картезианский дуализм стал концептуальным основанием экологического кризиса, противопоставив субъекта-человека объекту-природе и лишив последнюю всякой внутренней ценности (Plumwood, 2002: 105).
Наделение реки Уонгануи статусом юридического лица отменяет это разделение. Река теперь не объект, а субъект. Она больше не «протяженная вещь», а нечто, обладающее правовой волей (Tănăsescu, 2020: 311). Декарт был уверен: граница между субъектом и объектом проходит по линии сознания. Новая Зеландия показывает: эта граница может быть проведена иначе. Можно быть субъектом без сознания, без души, без мышления. Достаточно, чтобы кто-то был уполномочен говорить от твоего имени.
Граница между субъектом и объектом оказалась не онтологической, а политической. Мы проводили ее там, где нам было удобно. Маори никогда не проводили этой границы — для них река была живым целым всегда. Декарт не открыл истинное устройство мира, а навязал миру конструкцию, обслуживающую колониальное отношение к природе. Как формулирует финский теоретик права В. Курки, «картезианская онтология больше не может служить основанием правовой системы, если сама правовая система производит субъектов, которые в эту онтологию не вписываются» (Kurki, 2022: 158).
Иммануил Кант довел субъекта до логического предела новоевропейской мысли. Субъект — это трансцендентальное единство апперцепции, точка сборки опыта, источник категорий, условие возможности познания. Моральный субъект — это автономная воля, способная давать себе закон, действовать из уважения к долгу, а не под влиянием склонностей (Кант, 1994: 98–105).
Субъектность, по Канту, неразрывно связана с разумом, самосознанием, способностью к целеполаганию. Быть субъектом — значит быть способным сказать «я мыслю», сопровождать все свои представления этим актом самосознания. Без этого нет единства опыта, нет личности, нет моральной ответственности. Кант прямо связывает моральный статус существа с его способностью к автономному законодательству: «Разумные существа называются лицами, потому что их природа уже выделяет их как цели сами по себе» (Кант, 1995: 260).
Река не обладает самосознанием. По Канту, она не может быть субъектом принципиально, онтологически, окончательно. Но закон Новой Зеландии объявляет ее субъектом. Юристы и философы спорят: возможна ли субъектность без сознания?
В. Курки в монографии «Теория правосубъектности» (2022) формулирует ключевое возражение: «Нельзя приписать правосубъектность реке напрямую. То, что выдает себя за прямую правосубъектность, на деле схлопывается в косвенную — через представительство. Река не действует сама, за нее действуют опекуны. Она не выражает волю, ее волю конструируют» (Kurki, 2022: 156). Этот аргумент фиксирует важный момент: река не ходит в суд. За нее ходят опекуны — маори и чиновники. Она не выражает свою волю — ее волю конструируют представители.
Но означает ли это, что субъектность реки — фикция, юридическая игра, не имеющая онтологического основания? Или мы должны пересмотреть само понятие субъекта, отделив его от сознания? Кант был уверен: субъектность требует разума. Новая Зеландия демонстрирует: можно быть субъектом без разума, если есть политическая воля признать тебя таковым. Субъектность оказывается не свойством сознания, а юридической и политической конструкцией.
Британский философ-правовед Дж. Уолдрон предлагает компромиссную позицию: «Кантовская мораль требует, чтобы мы относились к природе как к цели, а не только как к средству. Но это не значит, что природа сама должна быть кантовским субъектом. Достаточно, чтобы мы, разумные существа, взяли на себя обязательство защищать ее как если бы она была субъектом» (Waldron, 2023: 88). Однако решение Новой Зеландии идет дальше: оно не говорит «как если бы», оно говорит «есть». Река признается субъектом по букве закона, а не по аналогии.
Сдвиг, который обнажает этот кейс: кантовская связка «субъект = разум = автономия» распадается. Возможен субъект без разума, без автономной воли, без самосознания. «Я мыслю» больше не является необходимым условием для того, чтобы быть «я» в правовом и политическом смысле. Как резюмирует румынский философ М. Тэнэсеску, «субъектность отделяется от сознания и привязывается к представительству» (Tănăsescu, 2020: 319).
Георг Вильгельм Фридрих Гегель сделал признание (Anerkennung) центральной категорией социальной онтологии. Субъект становится субъектом только через признание другим субъектом. Знаменитая диалектика господина и раба показывает: сознание конституируется в борьбе за признание. Быть субъектом — значит быть признанным в качестве субъекта другими субъектами (Гегель, 2000: 103–108).
Признание, по Гегелю, требует взаимности. Господин признан рабом, но сам не признает раба — и потому его собственное сознание остается ущербным. Полнота субъектности достигается только в ситуации взаимного признания равных. Американский философ Р. Уильямс подчеркивает: для Гегеля признание — это всегда обоюдный процесс, структура, в которой каждый конституирует себя через конституирование другого (Williams, 1997: 52).
Река Уонгануи получила признание. Закон признал ее субъектом. Но может ли река участвовать в борьбе за признание? Может ли она признавать других? Способна ли она на взаимность? В классической гегелевской схеме — нет. Признание требует сознания, требует способности к ответному жесту, требует того самого «я мыслю», которого у реки нет.
Но маори мыслят иначе. Как пишет Тэнэсеску в сравнительном исследовании Эквадора и Новой Зеландии: «Для маори река — не ресурс и не собственность, а предок. Они не владеют рекой, они происходят от нее. Отношение не обладания, а родства» (Tănăsescu, 2020: 315). В этой космологии признание уже существует — но как признание родства, а не как результат борьбы.
Французский философ Б. Латур предлагает расширить гегелевскую схему: «Мы должны научиться признавать нечеловеческих акторов, даже если они не признают нас в ответ. Это не отменяет взаимность, а переопределяет ее. Взаимность может быть не зеркальной, а циклической — включенной в круговорот жизни, а не в обмен взглядами» (Latour, 2004: 156). В этом смысле река признает человека, давая ему воду, рыбу, транспортный путь, культурную идентичность. Это признание не требует суда и языка.
Сдвиг, который обнажает этот взлом: признание не требует взаимности в гегелевском смысле. Можно признать субъектом того, кто не способен признавать тебя. Субъектность — не результат борьбы, а дар. Или, если угодно, политическое решение, не требующее ответного жеста. Как формулирует австралийский экофилософ Ф. Мэтьюз, «признание реки субъектом — это акт расширения нашего морального круга, а не обнаружение у реки скрытых гегельянских свойств» (Mathews, 2021: 78).
Неожиданно, но Томас Гоббс в «Левиафане» предложил теорию, которая сегодня помогает осмыслить этот взлом. Для Гоббса, личность (person) — это тот, «чьи слова или действия рассматриваются либо как его собственные, либо как представляющие слова или действия другого» (Гоббс, 1991: 117). Это определение радикально расширяет круг возможных субъектов.
Гоббс различает естественных лиц (действующих от своего имени) и искусственных (действующих от имени другого). Юридическое лицо создается через акт представительства. Кто-то уполномочивается говорить от имени другого — и этот другой становится лицом в праве, даже если он не способен говорить сам. Важно: для Гоббса, неодушевленные предметы — церкви, мосты, идолы — могут быть «персонифицированы», если кто-то уполномочен говорить от их имени. Государство — величайший пример искусственного лица, созданного через представительство. Левиафан не говорит сам — за него говорят суверены, министры, суды.
М. Брито Виейра и Ш. Флеминг развивают эту идею применительно к реке Уонгануи. Они показывают, что правосубъектность реки следует логике Гоббса, но усложняет ее. Для маори река — не ресурс, которым можно владеть, и не абстракция, которую можно персонифицировать, а «неделимое живое целое», частью которого являются сами люди. Авторы предлагают понятие «экологическая субъектность» (ecoship) — отношение взаимозависимости, а не зависимости, взаимности, а не патернализма (Brito Vieira & Fleming, 2025: 22).
Это понятие позволяет переосмыслить гоббсовскую схему: представительство не создает субъекта из ничего, а актуализирует уже существующую связь. Опекуны реки не «говорят за нее» в том смысле, в каком адвокат говорит за корпорацию. Они говорят от имени реки, будучи сами ее частью. Их голос — не замещение отсутствующего голоса, а продолжение голоса реки, которая никогда не молчала для маори.
Гоббс оказывается пророческим. Субъектность не требует души, сознания или разума. Требуется только представительство. Или, как формулирует Курки, «субъект права — это всегда конструкция, вопрос не в том, есть ли у сущего душа, а в том, уполномочен ли кто-то говорить от его имени» (Kurki, 2022: 162).
Шарль Луи Монтескьё настаивал: законы должны соответствовать природе народа, для которого они установлены. Нельзя навязывать универсальные схемы, игнорируя историю, климат, религию, нравы, географию. Дух законов важнее их буквы (Монтескьё, 1999: 35–37).
Новая Зеландия и Эквадор именно это и сделали. Они не навязали европейскую модель субъекта, а гибридизировали ее с онтологией коренных народов. Эквадорская конституция говорит о Пачамаме — андрейском понятии живой земли, матери-природы, требующей почитания, а не эксплуатации. Новозеландский закон о реке Уонгануи признает «физические и метафизические элементы» как единое целое, смешивая западную юридическую технику с космовидением маори.
Бразильский юрист и философ Л. де Оливейра в работе «Гибридные конституции» (2024) показывает, что такие законы создают новую правовую реальность, в которой сосуществуют разные онтологии. «Конституция Эквадора — не просто документ, регулирующий отношения между людьми. Это место встречи западного права и андрейской космологии. Право здесь становится полем перевода, а не инструментом унификации» (de Oliveira, 2024: 45).
Право перестает быть чисто западным проектом - оно становится полем встречи разных онтологий, разных способов мыслить реальность. И в этой встрече классические категории — субъект, объект, лицо, вещь — начинают трещать по швам. Как формулирует французский антрополог Ф. Дескола, «мы вступаем в эпоху, когда западная онтология вынуждена признать существование других онтологий не как заблуждений, а как альтернативных способов быть в мире» (Descola, 2013: 284).

Субъект как напряжение

И здесь мы подходим к главному — к тезису, который требует концептуализации за пределами классической метафизики. Что такое река Уонгануи как субъект? Она не «существует» в старом смысле — как объективная реальность, данная нам в ощущениях. Она существует в режиме удержания. Ее субъектность держится на:
Законе, признавшем ее лицом. Без закона 2017 года река оставалась бы просто рекой — объектом права, а не субъектом.
Представителях, говорящих от ее имени. Без опекунов у реки нет голоса в суде.
Судебной системе, готовой рассматривать иски от ее имени. Без судов субъектность остается декларацией.
Политической воле, поддерживающей эту конструкцию. Без поддержки правительства закон может быть отменен.
Культуре маори, для которой река всегда была живой. Без этой веры закон останется пустой буквой, чуждой конструкцией.
Убери любой из этих элементов — и субъектность схлопнется. Если суды перестанут принимать иски от имени реки, она снова станет объектом. Если маори перестанут верить в ее живость, закон останется мертвой бумагой. Если правительство потеряет волю, конструкция рухнет. Субъектность реки — не свойство, а достижение. Не данность, а удержание. Не субстанция, а напряжение.
Весь проект европейской метафизики держался на поиске субстанции — того, что есть само по себе, не нуждаясь в другом. Субъект мыслился именно так: я есть, я существую, я — основание. Декартовское cogito, кантовское трансцендентальное единство апперцепции, гегелевское самосознание — все это вариации одной темы: субъект как фундамент, как нечто, на что можно опереться.
Река Уонгануи показывает: субъект может быть не субстанцией, а функцией. Она есть, но ее бытие — это чистое отношение, чистая связь, чистое представительство. Чистое удержание между законом, культурой, политикой, верой.
Декарт искал нечто, в чем нельзя усомниться. Нашел: «Я мыслю, следовательно, существую». Река не мыслит. Но она существует — как правовой субъект. Значит, «мыслю» не является необходимым условием существования в качестве субъекта.
Кант искал условия возможности опыта. Нашел: трансцендентальное единство апперцепции. У реки нет единства апперцепции. Но у нее есть единство правовое. Значит, возможен опыт, в котором река выступает как субъект, без всякого «я мыслю».
Гегель искал признание. Река получила признание, но не может признавать. Значит, признание может быть односторонним.
Все классические конструкции дают сбой. Не потому, что они ошибочны, а потому что мир производит объекты (субъекты?), которые в эти конструкции не влезают. Как резюмирует Курки, «мы должны научиться мыслить субъектность вне рамок сознания, вне рамок автономии, вне рамок взаимности. Это трудно, но это необходимо, если мы хотим понять, что происходит с правом сегодня» (Kurki, 2022: 170).
Субъект больше не привязан к сознанию. Он стал юридической и политической конструкцией, которая держится на удержании — законом, представительством, верой, институтами.
Вопрос, который встает после Новой Зеландии и Эквадора, — не «может ли природа быть субъектом?» Этот вопрос уже решен положительно десятком законов и судебных решений. Вопрос в другом: какую цену мы готовы платить за удержание этой конфигурации?
Потому что удержание требует ресурсов. Требует судов, готовых слушать реку. Требует опекунов, готовых говорить от ее имени. Требует политиков, готовых защищать этот статус. Требует граждан, готовых в это верить. Как только ресурсы иссякают, как только вера уходит, как только суды перестают принимать иски — субъектность реки схлопывается. Река снова становится объектом. Водой. Ресурсом. Местом для свалки.
Если бытие реки-субъекта есть удержание, если ее существование зависит от констелляции сил, которые необходимо постоянно воспроизводить, то, возможно, и наше собственное бытие устроено не иначе. Возможно, мы сами существуем не как субстанции, а как напряжения. Не как данности, а как проекты. Не как обладание, а как усилие.