1.3. Месть Нобеля

Взлом: осень 2018 года, Москва, конференция Merck

В зале московской конференции, посвященной 120-летию работы компании Merck в России, собрались ученые, исследователи, представители фармацевтической индустрии. Среди приглашенных — нобелевский лауреат по химии Арье Варшель, чьи работы по компьютерному моделированию биологических систем открыли новую эру в вычислительной химии.
Варшель поднимается на трибуну. Журналисты ожидают обычных для таких мероприятий вещей — благодарностей организаторам, популярного пересказа своих исследований, прогнозов о будущем науки. Вместо этого ученый произносит слова, которые через несколько дней разойдутся по научным и околонаучным изданиям, вызвав волну комментариев, споров и — у многих — молчаливого согласия.
«Система научных публикаций основана на субъективном подходе редакторов и рецензентов. Если вы работаете в инновационной области, ведущие журналы могут поставить под сомнение ваши результаты. Например, мои ранние работы были отклонены Nature и Science. Система рецензирования в журналах схожа с любой политической системой, в которой личные интересы ставятся во главу угла. Трудно оценить в данный момент, какой может быть эффект у статьи молодого автора. Поэтому я против такого рода количественных метрик эффективности, необходим более комплексный подход. Частые публикации ученого в топовых журналах больше говорят о его приверженности редакционной политике издания, чем о качестве науки».
Зал замирает. Нобелевский лауреат, человек, достигший вершины научного Олимпа, публично подвергает сомнению легитимность самой системы, которая этот Олимп учредила и поддерживает. Журналы, отказавшиеся публиковать его ранние работы, сегодня умоляют его о сотрудничестве. Система, которая когда-то отвергла его, теперь вынуждена признать: она ошиблась.
Но Варшель идет дальше простой констатации факта. Он не просто напоминает о том, что его отвергали, — он проблематизирует сам механизм производства научной легитимности. Система рецензирования, говорит он, «схожа с любой политической системой, в которой личные интересы ставятся во главу угла». Импакт-факторы, индексы цитирования, рейтинги журналов — все это не столько измеряет качество науки, сколько воспроизводит властные отношения внутри научного сообщества.
Этот момент — момент, когда человек, получивший высшее признание от системы, отказывается признавать легитимность критериев этого признания, — достоин философского анализа. Здесь не просто обида отвергнутого автора, получившего запоздалую сатисфакцию. Здесь — симптом системного кризиса. Кризиса, в котором форма и содержание, репутация и истина, индекс цитирования и научное открытие вступают в отношение, угрожающее самому смыслу научного познания.
Речь при этом не идёт о том, что истина исчезает или что наука сводится к игре статусов. Истина не отменяется репрезентациями. Но именно репрезентации определяют, какие фрагменты реальности получают шанс быть услышанными, а какие растворяются в шуме. Они не создают бытие науки, но перераспределяют его видимость и силу.
В интервью «Коммерсанту» 2019 года Варшель упоминает еще об одном последствии Нобелевской премии, помимо очевидных: «Теперь специалисты боятся обращаться ко мне с вопросами на конференциях из-за моего статуса. Печально, что возникла эта дистанция, я пытаюсь развеять это предубеждение».
Парадокс: высшее научное признание, которое должно было бы открыть новые возможности для диалога и сотрудничества, на практике создает дистанцию, барьер, зону молчания.
Здесь мы сталкиваемся с двумя симптомами, требующими философского осмысления. Первый — разрыв между формальными критериями научного успеха и реальным содержанием научной работы. Второй — эффект «статусной дистанции», когда формальное признание парадоксальным образом затрудняет ту самую коммуникацию, которая составляет суть научного сообщества.

Наукометрия как репрезентация: к эпистемологии кризиса

Для философски ответственного анализа симптомов, явленных в кейсе Варшеля, требуется концептуальный аппарат, способный вскрыть структуру кризиса, а не ограничиться его эмпирической констатацией. Таким аппаратом выступает современная дискуссия о кризисе научных репрезентаций. Как убедительно показывают В.А. Куприянов и Л.В. Шиповалова, репрезентации в научном познании выполняют не просто служебную, а конститутивную функцию. Они не являются нейтральным посредником между исследователем и реальностью. Напротив, именно репрезентации конструируют научную предметность; они легитимируют знание, наделяя его статусом достоверности (в отличие от мнения); и наконец, они служат «точкой сборки» научного сообщества, инструментом формирования познающего субъекта (Куприянов, Шиповалова, 2017: 173).
Кризис репрезентации наступает тогда, когда медиальный статус репрезентации — её роль посредника — утрачивается. Репрезентация перестает быть прозрачным окном в реальность и превращается в непроницаемую ширму, заслоняя собой то, что должна являть. Происходит то, что Лоррейн Дастон называет «гипостазированием репрезентации»: средство познания выдается за его цель, карта приравнивается к территории (Daston, 2004: 102). В случае наукометрии этот кризис приобретает специфическую остроту. Наукометрия, изначально возникшая как инструмент навигации в постоянно растущем корпусе текстов, как сервис для самого научного сообщества (Price, 1963: 34), пережила инверсию целей и средств. Количественные индикаторы — импакт-фактор, индекс Хирша, рейтинги журналов — из условных и приблизительных маркеров научного качества превратились в его субститут. Репрезентация научной деятельности подменила собой саму деятельность.
Однако эта подмена не означает, что сама научная работа перестает существовать. Эксперименты, расчёты, лаборатории, материальные процессы остаются. Меняется лишь то, какие из них получают институциональное право быть признанными как «наука». Иначе говоря, трансформируется не субстрат, а порядок допуска.
Этот процесс подмены был блестяще описан еще Робертом Мертоном в его концепции «эффекта Матфея», который он считал фундаментальной чертой стратификации в науке. Мертон показал, что система вознаграждения и признания работает по принципу кумулятивного преимущества: признание порождает еще большее признание, цитирование — еще большее цитирование, вне прямой связи с реальным содержанием и вкладом работы (Мертон, 1993: 256-257). Наукометрия, призванная объективно измерять влияние, на практике лишь фиксирует и легитимирует эти властные асимметрии, превращая их в «объективные данные».
Кейс Варшеля — идеальная иллюстрация этого механизма. Его ранние инновационные работы были отвергнуты журналами Nature и Science не потому, что их научное содержание было признано несостоятельным, а потому, что они не вписывались в существующий репрезентационный порядок. Статус автора (молодой ученый, еще не обладающий необходимым символическим капиталом) и статус самого знания (слишком инновационное, чтобы быть немедленно узнанным) вошли в противоречие с институциональными критериями отбора. Репрезентация (отсутствие престижных публикаций в прошлом, возраст) подменила собой репрезентируемое (потенциальную значимость исследования).
Здесь вновь проявляется общий принцип: порядок оценки начинает функционировать автономно от того, что он призван оценивать. Метрика перестаёт измерять и начинает отбирать. Она не отражает реальность науки, а вмешивается в её распределение.
Парадокс, однако, в том, что именно эта система, отвергнувшая его, впоследствии присвоила его успех. Нобелевская премия стала актом «символического поглощения»: система признала Варшеля, но лишь после того, как он доказал свою состоятельность по ее же (пусть и запоздалым) правилам.

От позитивистской утопии к конструктивному реализму

Критика наукометрии нередко поляризуется на два лагеря: апологетов количественного подхода, видящих в нем панацею от управленческой неэффективности, и его консервативных противников, усматривающих в нем инструмент бюрократического насилия над живой тканью научного творчества. Эта бинарная оптика, однако, маскирует более глубокую эпистемологическую проблему.
Как убедительно показывает Алиреза Манджами, адекватное понимание кризиса наукометрии, особенно в гуманитарных науках, требует преодоления позитивистской традиции, господствовавшей в философии науки на протяжении десятилетий. Позитивизм исходил из того, что наука может быть адекватно описана как совокупность истинных высказываний. Не-позитивистский подход, напротив, рассматривает науку как основанную на исследовательских практиках научного сообщества, на разделяемых нормах и ценностях — на том, что Томас Кун называл «парадигмой» (Manghani, 2015: 214-216). Научное знание здесь укоренено в конкретных практиках, в «жизненном мире» исследователей (Пружинин, 2009: 78).
С этой точки зрения, кризис наукометрии есть кризис редукции: попытка свести богатство исследовательских практик к нескольким количественным показателям неизбежно ведет к утрате того самого содержания, которое эти показатели призваны измерять. Варшель в своей критике попадает именно в эту точку, утверждая, что система рецензирования «схожа с любой политической системой, в которой личные интересы ставятся во главу угла». Здесь важен эпистемологический подтекст этого высказывания. «Личные интересы» следует понимать не в узко коррупционном смысле, а в том смысле, который вкладывал в анализ научного поля Пьер Бурдьё. Научное поле — это поле борьбы за «символический капитал», за монополию на «научную компетентность» как власть говорить от имени науки, определять, что является научным фактом, а что — маргинальным заблуждением (Бурдьё, 2002: 32-35). Публикация в топ-журнале — это не просто коммуникация, это акт инвестирования в символический капитал и одновременно акт его легитимации.
Когда Варшель заявляет, что частые публикации в топовых журналах говорят не о качестве науки, а о приверженности редакционной политике, он вскрывает механизм производства этой легитимности. Успех в поле науки требует не только производства истины, но и воспроизводства правил игры, установленных его доминирующими институциями. Кейс Варшеля интересен вдвойне, поскольку он принадлежит к естественным наукам. Если даже здесь, в области, казалось бы, наиболее поддающейся количественной оценке, система дает сбои, отвергая будущие нобелевские открытия, значит, проблема не в специфике дисциплин, а в самом принципе наукометрической репрезентации.

Диалектика признания и отчуждения

Второй симптом, зафиксированный в интервью Варшеля — эффект «статусной дистанции» — требует отдельного философского анализа, выходящего за рамки социологии науки и уходящего корнями в классическую философскую традицию. Нобелевская премия, будучи высшей формой институционального признания, порождает парадоксальный эффект изоляции. Лауреат оказывается не в центре коммуникации, а в ее вакууме. Коллеги, по его словам, «боятся обращаться с вопросами на конференциях из-за моего статуса».
Этот феномен можно интерпретировать через призму гегелевской диалектики господина и раба. Путь к признанию, как его описывает Гегель в «Феноменологии духа», есть путь к господству. Сознание стремится быть признанным другим сознанием, но в этом стремлении заложено противоречие: подлинное признание может исходить только от равного, от свободного сознания. Господин, добившись признания от порабощенного сознания, получает не подлинное признание, а лишь подтверждение своего господства, которое пусто, поскольку исходит от того, чье сознание несамостоятельно (Гегель, 2000: 103-105). Статус лауреата превращает ученого в фигуру Господина в научном поле. Коллеги, боящиеся подойти и задать вопрос, признают его величие, но это признание не имеет ценности для живого научного диалога, ибо исходит не от равных, а от «подчиненных», чей страх перед статусом блокирует возможность подлинной дискуссии.
В терминах Бурдьё, можно сказать, что накопленный лауреатом символический капитал достигает такой критической массы, что начинает искажать социальное поле вокруг себя. Дистанция, о которой говорит Варшель, есть не что иное, как результат объективной структуры поля, в которой гигантская концентрация капитала на одном полюсе делает невозможным симметричный обмен с другими агентами (Бурдьё, 2002: 67). Лауреат перестает быть просто исследователем и превращается в символ, в «ходячую репрезентацию» Науки как таковой. И здесь мы сталкиваемся с еще одним витком кризиса репрезентации: живой ученый замещается своей собственной репутацией, своим символическим образом. Он отчужден от себя самого своим статусом. Коммуникация ритуализируется, вопросы превращаются в знаки почтения, дискуссия уступает место монологу.

К эпистемологии сопротивления

Если в предыдущей главе мы видели, как язык, оторвавшись от референции, начинает производить эффекты, то здесь мы сталкиваемся с иным, но структурно сходным явлением: порядок оценки отрывается от содержания и начинает жить собственной жизнью. И там, и здесь мы имеем дело не с исчезновением реальности, а с автономизацией порядка. Бытие смещается туда, где удерживается структура, а не туда, где находится «вещь сама по себе».
Кейс Варшеля, таким образом, обнажает структуру фундаментального конфликта, который в современной философии науки остается предметом острой дискуссии: конфликта между формальными механизмами оценки научной деятельности и реальным содержанием научного поиска. Это напряжение между порядком, стремящимся к унификации, стандартизации, к созданию единых, прозрачных, якобы объективных критериев оценки — и силой, сопротивляющейся этой унификации, ускользающей от формализации, сохраняющей связь с живой тканью исследовательских практик, с неявным знанием.
Это напряжение не может быть окончательно разрешено. Оно не может быть «снято» путем полной формализации научной деятельности — ибо формализация убивает то самое творчество, которое призвана оценивать. Оно не может быть «снято» и путем отказа от любых формальных критериев — ибо в отсутствие критериев научное сообщество лишается способности к саморегуляции и становится уязвимым для внешних, еще более грубых форм контроля. Задача, следовательно, заключается не в разрешении, а в удержании этого напряжения. В удержании его в режиме постоянной рефлексии над тем, что именно мы измеряем и с какой целью.
В этом смысле позиция Варшеля может быть понята как практическая реализация того, что можно назвать «конструктивным реализмом» — эпистемологической установки, признающей реальность научного поиска при одновременном осознании того, что наши способы ее репрезентации всегда неполны, всегда опосредованы социальными и институциональными факторами, всегда требуют критической рефлексии. Отказываясь судить китайских соискателей по наличию степени, потому что «почти у всех претендентов из Китая есть научные степени, что может ввести в заблуждение», Варшель демонстрирует именно такое удержание. Формальный критерий не отбрасывается, но и не принимается за абсолют; он помещается в контекст, соотносится с другими критериями, проверяется личным собеседованием.
Подписывая в 2016 году вместе с сотней других нобелевских лауреатов письмо в защиту ГМО, Варшель признает: «К сожалению, я не до конца верю в силу петиций. У властей предержащих нет причин прислушиваться к голосу ученых». Это признание собственного бессилия перед лицом политической власти замыкает круг нашего анализа. Научный авторитет, даже в его высшей форме, не гарантирует влияния на реальность. Символический капитал науки с трудом конвертируется в политический. Но именно здесь обнаруживается подлинная задача философии науки: не в том, чтобы обслуживать систему формальных оценок и не в том, чтобы наивно противопоставлять ей романтический образ гениального одиночки, а в том, чтобы постоянно напоминать о непрозрачности, о неустранимой сложности, о принципиальной неполноте любых репрезентаций. В этом напоминании — условие возможности науки как живого, творческого, человеческого предприятия.